Цветок

Light of the Seven — L’Orchestra Cinematique

— Уважаемый, к нему нельзя, пациент только после операции. Приходите через пару дней, тогда и поговорите, — до меня доносится уставший голос Алексея Георгиевича, лечащего врача Паши. — Но это очень важно, вы не понимаете! Дайте пройти! — а этот человек явно хочет повоевать с главой больницы. — Вы правы, я не понимаю. До свидания! Я выхожу из-за угла и невольно поражаюсь такому виду: доктор упирается руками в грудь неизвестного, мешая ему пройти. — Алексей Георгиевич, вам помочь? — я быстро подбегаю к ним и встаю в боевую стойку. — Нет, нет, я лучше охрану вызову, — чуть посмеиваясь, отвечает мне врач. — Давайте без охраны, — человек сдается и перестает рваться к Пашиной палате, отступая назад. — А кто это был? — спрашиваю у Алексея, когда человек скрывается за дальним поворотом. — Да сам не знаю, — легкая ухмылка касается его рта. — Может, очередной журналист? — Надеюсь, что не кто-то похуже, — тепло улыбаюсь мужчине. После произошедшего, отель стал широко известен, в узких кругах. Но, к сожалению, ту операцию преподнесли людям не в лучшем свете. — А можно к нему? — Даша, ты же понимаешь, что я нарушаю все правила, пуская тебя к пациенту, которого несколько дней назад перевели из реанимации? — мужчина с еле заметной проседью в волосах смотрит на меня сквозь стекла очков, как на непослушную дочку. — Понимаю, но очень вас прошу, — начинаю немного мяться, вспоминая, что каждый раз добиваюсь встречи с Пашей, подставляя человека, спасшего его жизнь. — Ладно, — он сдается, — только не долго! Я зайду через час проверить показатели, возможно с медсестрами, а тебя уже не должно быть, — Алексей Георгиевич смеется глазами, оставляя на лице беспристрастную маску. — Как всегда! — также весело отвечаю ему, позволяя себе улыбнуться. Киваем друг другу на прощание и расходимся в противоположные стороны. Сорок третья палата, угловая и самая просторная из всех, что есть в больнице. А еще самая дорогая. Очень помогли связи Вовы, который обо всем договорился еще до того вечера, как раз на такой случай. Я же, взяв бессрочный отпуск, каждый день прихожу к Паше. Раньше просто дежурила у дверей «неотложки», но уже три дня как разрешили с ним видится. Ну, не совсем разрешили, скорее, перестали строго запрещать, переведя в обычную палату, но я же восприняла это как приглашение с хлебом-солью. Иногда мы пересекаемся с Элеонорой Андреевной, и в это нет ничего странного, ведь нам обоим дорог пациент из «сорок третьей». Даже медсестры больше не спрашивают всякие формальности, мол, кем я прихожусь пострадавшему и как я могу это подтвердить. А с Алексеем Георгиевичем мы и вовсе подружились. Павла Аркадьевича сложно найти за таким обилием разных трубок и капельниц, но, как я поняла из случайно подслушанного разговора Алексея с Элеонорой Андреевной — ему безумно повезло. Еще каких-то пять минут, и Пашу бы не спасли. Как же страшно это осознавать. — Паша? — я осторожно, очень тихо, окликаю человека, лежащего в полуметре от меня. — Паш, ты слышишь? Беру стул у двери и переношу впритык к его кровати. Парень наверное спит, поэтому не отвечает мне. К тому же, это объясняет полумрак в палате. На ощупь нахожу его руку и обхватываю пальцами. Периодичный писк оповещает, что сердце Павла Аркадьевича работает спокойно, без перебоев. Вдруг я чувствую приятное давление в ладони — Паша проснулся. — Ты пришла, — даже не сразу можно понять, что именно он говорит полушепотом, — привет. — Привет, — тепло улыбаюсь ему, пытаясь найти его глаза в темноте комнаты. — Я всегда к тебе прихожу, помнишь? Как в тот вечер. — Вечер нашего первого свидания. Конечно, помню, — слышу по голосу, что он улыбается в ответ. — Даже если захочу это сделать — не смогу, — акцент парня приятно ласкает слух, заставляя нежность, появившуюся в душе от его слов, разрастись еще сильнее. Наконец, глаза привыкли к отсутствию света, и я сразу вижу яркие белые зубы Паши, а чуть выше — такие же светлые белки глаз с огромными темными зрачками, похожими на две бездны, от которых нет сил оторваться. К его носу ведут две прозрачные трубочки, еще несколько уходят под рубашку. В сгибе локтя — «проводок», закрепленный пластырем. Сквозь звуки аппаратуры выделяется тяжелое дыхание Павла Аркадьевича, заставляющее на себе ощутить силу его боли. — Как ты себя чувствуешь? — наконец решаюсь спросить я. — Бывало и лучше, — он грустно усмехается и отводит взгляд в сторону. Только проследив за ним, я замечаю невероятной красоты закат в огромном окне, напротив кровати главного пациента больницы. — Прости, что накричала тогда. Я не знаю, что на меня нашло, но я обязана была держать себя в руках. И спасибо, что спас меня, — я сразу опускаю глаза на наши сцепленные руки, чувствуя, как сильно забилось собственное сердце от волнения. — Нет, — а вот теперь оно остановилось. — Что? — Нет, ты не виновата, — все еще любуясь закатом, продолжает Паша, не думая о моем секундном шоке. — Я сам виноват, что слишком давил на тебя. Извини, я не должен был, — он обращает свои, слишком темные, глаза на меня. Пробегает взглядом по лицу и останавливается на моих, не менее черных сейчас. — Хотя, думаю, ты уже меня простила, ведь я закрыл тебя от пули, — Павел Аркадьевич притворно высоко задирает голову, как бы зазнаваясь, и весело смеется при этом. Подхватываю его веселость и тихо хихикаю, чтобы не дай Бог, проходящая мимо медсестра не услышала смех из палаты с послеоперационным пациентом. — Давно, — киваю в подтверждении его догадки. Паша начинает невесомо гладить тыльную сторону моей ладони большим пальцем, не отводя нежного взгляда от моего лица. Лишь теперь замечаю, как же красиво он выглядит в лучах заходящего солнца. Вся комната полна густых темно-розовых оттенков, смешивающихся с красным. Такой же цвет касается его светлого покрывала и прозрачной жидкости в капельнице, всех трубочек, окружающих парня. Даже его волосы приобрели необычный бордовый окрас. Спутанные прядки будто держат в плену невесомые лучики, совсем не характерного для них цвета. Яркая чайная радужка в дневном свете, сейчас кажется насыщенно фиолетовой в обрамлении темно-красных ресниц, на фоне розоватого оттенка кожи. И создается впечатление, что такую влюбленную улыбку ничто не сможет стереть, тем более, холодный красноватый цвет, в который окрасились зубы Паши. Ощущение, что мы сидим и разглядываем друг друга уже целую вечность, а все никак не можем насмотреться, налюбоваться. Я первой прерываю такой желанный зрительный контакт, вспоминая об отведенном мне времени на посещение. Есть еще пятнадцать минут. Что ж, на самой неприятное всегда остается достаточно. — Паша, мне надо тебе кое-что рассказать, — я выпрямляю спину и крепче хватаюсь за его руку, готовлюсь к сложной новости. В глазах вижу искреннюю заинтересованность и продолжаю: — Знаю, что в последнее время вы совсем не ладили, но все же, он был твоим другом. — воздух кончается в самый неподходящий момент, и трачу драгоценные секунды на такое ненужное сейчас волнение парня. Кажется, что он все понял и без меня. — Никита погиб, — прячу глаза, и тут же пораженно поднимаю их обратно — писк стал слишком частым. Паша начал осознавать печальную новость. Зря я сказала это ему сейчас, он же еще слишком слаб. Дура! Ритм сердца начинает приближаться к такой скорости, что кажется, еще чуть-чуть, и он сольется в один длинный писк. Надо срочно звать врача. «Прости меня, Паш!» Нахожу свободной рукой кнопку на тумбочке около кровати и сразу встаю. Случайно натыкаюсь рукой на какой-то мягкий шарик. Это, наверное, цветок, который был на пиджаке Паши во время того дурацкого полицейского задания. Я принесла его в первый же день почти легального посещения, когда парень еще был без сознания. Тут же зажимаю его в ладони, а пальцем яростно бью по кнопке. Доктор же просил меня быть очень осторожной в словах, а я понимаю это только сейчас. Хорошо хоть, что я додумалась не все сразу вывалить. Самое страшное осталось «на десерт»: сам Паша и застрелил своего старого друга. Совершенно случайно, защищая меня, но именно его пуля стала смертельной. Да, в Павла тоже угодил патрон из пистолета Никиты, вообще предназначавшийся мне, но моего парня спасли, а Дягилева нет. Это безумно важный аспект. Глажу Пашу по волосам, чтобы хоть чуть-чуть успокоить. Скорость сердцебиения и правда, начинает спадать. Слышу быстрый топот ног в коридоре и понимаю, что это в сорок третью. Наклоняюсь к Паше, быстро целую и выхожу из его палаты, чуть не сталкиваясь с Алексеем Георгиевичем. — Я не хотела, — быстро шепчу мужчине и убегаю за поворот. Только проносясь мимо входа в «реанимацию», останавливаюсь, как громом пораженная. Сажусь на один из стульев, напротив стеклянных дверей и начинаю быстро крутить между пальцами бежевый цветок. Невольно всплывают в голове воспоминания о бессонных ночах, проведенных под этими дверями, на этих самых стульях, с этим цветочком в руках. Появляется образ недельной давности, одним поздним вечером. — Почему ты все время тут дежуришь? — уставший голос Элеоноры Андреевны будто пробуждает от оцепенения, — тебя с Пашей что-то связывает? — я и не заметила, что она тоже тут сидит. — Наверное. Если честно, то мы встречаемся, но сильно поругались, — я прекрасно пониманию ее переживания о племяннике, и не думая о последствиях, выдаю ей все, как на духу. Но голос меня подводит, — а теперь еще и он тут…лежит. Роняю голову на колени, опираясь на локти. Надо бороться со слезами, и так все глаза красные. Между пальцев зажат маленький и мягкий аксессуар, как напоминание о человеке, находящемся сейчас в критическом состоянии. О Паше, который борется за жизнь за тоненькой стенкой, в палате справа, по ту сторону двери. — Да ладно? Этот бездельник влюбился, наконец? — Элеонора ухмыляется и с интересом смотрит на меня. — Как ты согласилась на это? Паша же у меня такой, — она резко замолкает, будто забыла слово, которое хотела произнести, — непостоянный? — Да, я поэтому долго ему отказывала. Но он пообещал измениться и я поверила. Надеюсь, что не зря решила быть с ним, — сама не понимаю, почему мне захотелось быть откровенной со своей начальницей. Интересно, а она узнала меня? — Если Павлик тебя добивался, значит, ты много значишь для него. Все же, когда он что-то натворит, смело обращайся ко мне — я разрулю. Долго же я ждала этого момента, — Элеонора грустно улыбается. Рада, наверное, за племянника. — С ним все будет хорошо, я тебе обещаю. Обещаю, — женщина мимолетно обнимает меня и поднимается с места. — Если будут какие-то изменения — позвони мне, хорошо? Киваю в ответ и принимаю протянутую ею визитку. — Ты хоть иногда кушай, спи. Паша никуда не денется, — она смеется глазами, слегка приподнимая уголки губ. Видит мой недоумевающий взгляд и продолжает с усмешкой. — У меня тоже есть дочь, так что я прекрасно понимаю, что сейчас происходит в твоей голове. И позволь мне дать тебе совет, — Элеонора очень по-доброму смотрит на меня, но в тоже время будто изучает, оценивает. — Будь с ним пожестче. Чуть слышно хихикаю от ее высказывания. Вдруг я начинаю радоваться от осознания, что, наконец-то познакомилась с ближайшим родственником дорогого мне человека. Элеонора Андреевна немного по-другому понимает мою веселость. — Я серьезно, — женщина на мгновение делает строгое лицо, — хотя, будто ты не знаешь. — Я — Даша, — быстро говорю я, понимая, что еще не представилась. — Это я уже знаю, приятно познакомится, — она аккуратно пожимает мою руку и продолжает, — я поняла, что это ты еще вчера, когда мне сказали, что одна из горничных практически уволилась. Павлик мне про некую «Дашу» все уши прожужжал, но я не придавала этому значения. Как оказалось — зря, а то бы мы с тобой пораньше познакомились. И, да, — владелица отеля уже почти отошла от меня, но обернулась, — у вас все будет хорошо. Я то его знаю. Киваю ей в ответ, как бы благодаря за заботу, и она скрывается за поворотом. А у меня в руке все еще зажат маленький пушистый комочек в форме многослойного цветка бежевого цвета. Как и сейчас, даже погрузившись в воспоминания, не могу его отпустить. Я отмыла неизменный атрибут Павла Аркадьевича от крови, как только пришла домой в тот вечер, сквозь бесконечный поток слез. Еще не знала, что их бывает так много.

***

— Как это произошло? — уже полусидя на кровати, Паша спрашивает меня о смерти друга. Через день после этой новости Павел Аркадьевич пошел на поправку, а я получила выговор от Элеоноры за то, что «подрываю здоровье ее единственного племянника». Еще через день мне разрешили снова к нему прийти, и сейчас нам позволили обсудить такую щекотливую тему. — Эти журналюги ну совсем достали, — всплывает в памяти вчерашний разговор с Алексеем Георгиевичем, — все лезут и лезут к нему. Уже на входе в больницу их целая толпа стоит. — Что они хотят от Паши? Ведь прекрасно знают, что он еще лечится, — я тоже не понимаю, что нужно сделать, чтобы Павлу дали спокойно выздороветь. — Им подавай комментарии, реакцию, ход дела! — доктор явно устал с ними бороться. — Подождите, — у меня в голове что-то не складывается. — Какого дела? — Ты еще не в курсе? — Алексей искренне удивился лишь голосом, а на лице не дрогнул ни один мускул. — На Павла Аркадьевича уголовное дело завели. Сочувствую. — Как это? За что?! — я совсем запуталась. — Тебе вообще никто ничего не говорит? — я лишь зло пожимаю плечами. Сама не понимаю, на что злюсь. — Уголовное по превышению самообороны, — мужчина снимает очки и устало трет переносицу, всем своим видом показывая, что такая жизнь ему совсем осточертела. — Но Никита же сам в него стрелял и попал! Паша почти умер от этого… — голос снова пропадает. Как и всегда, если речь заходит о ранении. — Технически, первая стреляла ты, а кто из них первый пальнул в другого — они не могут установить. К тому же, Дягилев, Царство ему Небесное, целился в тебя, а Павел Аркадьевич сам полез под «огонь». И фактически, имеет значение то, что Никита умер на месте до оказания помощи, а Павел выжил. — Медленно подвел к заключению доктор, давая мне возможность додумать самой. — Перезащищался, — жестко завершаю мысль мужчины. — И ничего нельзя сделать? — боже, ну почему столько проблем разом навалились на него? Точнее, на нас. — Думаю, можно, но довольно трудно. Да и вообще, если бы не Андрей Дягилев, Владимир Семенович смог бы все уладить. Тебе ли не знать, сколько денег у этого олигарха, — как бы док не переживал за Пашу, я уважаю его. Это только наши проблемы, а он так волнуется. — Спасибо вам, за информацию. И за все остальное, — внутренний голос кричит, чтобы я обняла мужчину, но разум понимает, что не стоит этого делать. Протягиваю ему руку, и Алексей сразу пожимает ее в ответ, легко улыбнувшись и кивнув мне. — Если я смогу чем-то помочь — смело обращайся, номер у тебя есть, — он продолжает улыбаться, протирая очки о подол белого халата. — Пока ты еще тут, сразу скажу: когда будешь рассказывать это все Павлу — не торопись, дай ему все переварить. Он похлопывает меня по плечу свободной от очков рукой, берет стопку карт других больных с кресла около входа в какую-то палату и удаляется, что-то бормоча себе под нос. — Даша? Не молчи, пожалуйста, — Паша трясет меня за руку, повышая голос. — Извини, — я чуть мотнула головой, чтобы прогнать наваждение, и крепче сжала его ладонь. — Сейчас вернусь. Поднимаюсь с места, набираю стаканчик воды из кулера самой-дорогой-палаты, и сажусь обратно. Небольшой глоток, а то уже пересохло во рту, хватаюсь за кисть парня, и можно начинать. — Это случилось во время перестрелки. — Так. То есть, он умер быстро? — «на удивление, пациент спокоен», реакция Павла Аркадьевича «озвучилась» голосом Алексея Георгиевича в моих мыслях. — Можно и так сказать, — тихо говорю я, готовясь чуть позже еще больше ошарашить хозяина отеля. Теперь единственного хозяина. — Но врачи не успели ему помочь. — А что его отец? Андрею Васильевичу хоть сообщили? — Павел заинтересовался этой темой. Слишком возбужденный для него тон, хотя, может это нервы. Мне самой хочется хохотать до упаду, лишь бы не говорить об этом. — Сказали, — голос падает на октаву ниже. — Сам Вова и сообщил. Но мужчина очень странно отреагировал, будто уже знал, — я замолкаю, представляя отца Никиты, не понимающего сути беседы со следователем. Шокированное лицо и пустые глаза с замершим взглядом. Примерно так выглядела и я, пока Паша находился на грани жизни и смерти. Как и он сам, когда узнал о предательстве друга. — Он всегда скрывает свои эмоции, это издержки профессии, — заключает Павел с умным видом «знатока людских чувств». — А что с Алехиным? Его упыри больше никого не грохнули? — нервно улыбаясь, пытается пошутить Паша. Я ухмыляюсь в ответ, чуть сильнее стискивая его пальцы. — Во всю судится с кем-то. Вроде целая сумка прямого доказательства вины, а посадить его все сложнее с каждым днем, — грустно продолжаю я. — С Вовой, что ли, судится? — парень удивлен не меньше меня от такого исхода событий. — Да черт его знает. Пусть хоть с каждым из «органов» пересудится, нас это уже не касается. — Павел Аркадьевич одобрительно кивает на мои слова. — И как ни странно, его охранники тоже под следствием, — вспоминая его вопрос целиком, сразу отвечаю. — Я думал, что их тут же отпустят как свидетелей, — Паша чуть расслабляется и откидывается назад, опираясь спиной о стену. Отрывает глаза от моего лица и начинает увлеченно рассматривать наши сплетенные руки. — Вот именно. Перевожу взгляд от парня на окно за его спиной. Опять закат. В этой ситуации, при такой беседе, не имеет никакого значения безумно красивое небо: оттенок спелой вишни с ярко-розовыми и светло-оранжевыми лучиками солнца. Слишком трудная тема нашего разговора не даст даже осознать реальность таких цветов. Не имеет значения постоянно пересыхающее горло, которое мешает дышать и говорить. Вода в стакане уже успела закончиться. Не имеет значения мой страх за здоровье Паши после главной новости. Это же его убьет. Реакция на первую заставила всех изрядно поволноваться, а что будет после еще одной — даже боюсь представить. — Даша? — негромкий голос с акцентом приятно ласкает слух. — Да? — я замечаю, что Паша снова стал рассматривать меня. — А кто убил Дягилева? — он произносит это так тихо, что кажется, будто он куда-то крадется поздней ночью, опасаясь спугнуть незнакомца звонким возгласом. — Ты хочешь это знать? — я понимаю, что скрывая ответ, выдаю сама себя, но нельзя говорить такое «в лоб». К тому же, вопрос-на-вопрос довольно забавная игра. — Пожалуйста, не скрывай от меня ничего. Тетя Эля уже отказалась говорить, а доктор даже меня не слушает, — немного детская обида в словах Павла заставляет улыбнуться. — Если ты так просишь, то, ладно, я скажу. Но прошу тебя, не надо злиться на этого человека! Сможешь мне пообещать? — я пытаюсь найти пути отступления для него и его совести, заранее зная, что он будет себя корить за смерть бывшего друга и коллеги. — Ты же понимаешь сама, что я не могу пообещать такого. — Или ты клянешься мне в этом, или я тебе больше ничего не скажу. А узнать-то тебе больше не у кого, — чуть игриво произношу я, дополнив легкий шантаж прохладной улыбкой. — Ладно. Я клянусь, что не буду держать зла на этого человека, — обессиленно закатив глаза, произнес Паша. — И я не вру, — добавила я к его клятве. — Я не вру, — закончил он. — Ладно, — я опускаю голову и прикрываю глаза, чтобы не видеть его тревожного лица. Мне необходимо медленно выдохнуть, чтобы случайно не заикнуться от волнения или переживания. Новый вдох. — В Никиту попал ты,— несколько секунд его молчания кажутся мне вечностью. Он резко вдохнул и сразу выдохнул. Молчит. Я поднимаю тяжелый взгляд на него. — Паша? — Это невозможно, — спокойно проговаривает Павел Аркадьевич, внимательно следя за моей реакцией, — я даже курок то не спустил! Как я мог кого-то убить? — Он начинает нервничать. — Наверное, они сделали какую-нибудь экспертизу. Мне жаль, Паш, — я могу лишь гладить его по предплечью руки, которой он яростно теребит край покрывала. Опускаю глаза, будто провинилась в чем-то. Хотя, я знаю в чем: в самобичевании моего Павла Аркадьевича. Если бы я тогда смогла утихомирить свою жажду приструнить Алехина — все было бы в порядке, все были бы живы. Маратович с Дягилевым хвастались бы своим миллионом перед сокамерниками, а Павлик, как всегда, ругался бы с Элеонорой Андреевной и попивал коктейли в баре, пытаясь приударить за мной. Но, по моей вине, сейчас все плохо. Очень. — Ты же шутишь? — Паша поднимает тревожный взгляд насыщенно-карамельных глаз, ища поддержки в моем. — Ну не мог я его убить, не мог! Так не бывает. Да, я хотел от него избавиться поскорее и понадежнее, но не таким же образом! — паника все больше и больше завладевает им. Надо что-то делать. — Прости, Паш, но я не шучу, — я и вовсе перестала замечать, что почти в каждом обращении называю его по имени. Так приятнее. Спокойнее. — Под адреналином, в состоянии аффекта ты мог даже не заметить, как палец дрогнул бы. Тем более, ты не нападал, а защищался… Защищал меня, — у меня нет силы смотреть на его слишком спокойное лицо, понимая, что в его душе творится настоящая буря. Мне самой все сложнее говорить. С каждым словом или новой мыслью в голове вспыхивают слишком яркие воспоминания о тех событиях. Я резко вскакиваю и почти бегу к кулеру, наливая себе спасительной жидкости. Судорожно хватаю еще один стакан для Паши. Жадно выпиваю свой и несусь обратно к кровати, чуть не разбрызгав все содержимое на пол. Я сама не понимаю, почему дикая спешка началась так резко. Испуг больно бьет по вискам изнутри, а жар накрывает волнами слишком часто, чтобы дышать нормально. Наверное, даже Павел сейчас выглядит спокойнее, чем я. — Пожалуйста, выпей хоть чуть-чуть, — начинаю просить Пашу, стараясь привлечь его внимание, чтобы он не смотрел пустым взглядом куда-то. — Паша, — ноль внимания. Уже хочу начать трогать его руку, плечо, но он поворачивает голову в мою сторону. По спине пробегает холодок от вида его лица: глаза абсолютно пустые, взгляд в никуда; губы искажаются в кривоватой улыбке, больше похожей на оскал. Вот теперь мне стало не по себе. — Что такое? — по голосу кажется, что Павел Аркадьевич вот-вот засмеется. Он сидит прямо, повернув голову с легким наклоном, и будто смотрит на что-то через меня. Мне страшно. — Все в порядке, Паш, — как же сложно не подавать вида, что меня тревожит его поведение. А еще, что у меня мокрые ладони, трясутся пальцы и пробивает еле заметная дрожь. Да я сейчас в обморок упаду, от осознания, что из-за меня он стал таким. Только из-за меня. — Я просто поставлю твой стакан с водой на тумбу, ладно? — стараюсь смягчить голос и не смотреть в холодные темно-янтарные глаза. Дожидаюсь почти незаметного кивка и привстаю, чтобы дотянуться до поверхности тумбочки. Ставлю стаканчик, осторожно касаюсь кнопки вызова врача. Да, я его чуть обманула, но так безопаснее для самого Паши. Хватаю тряпичный цветочек, сжимаю Пашину руку и вкладываю его, садясь обратно. Сжимаю его пальцы и убираю свою ладонь. Этот маленький аксессуар стал его своеобразным символом. Злосчастная пуля пришлась прямо в место над светлым, почти белым цветком. Его я успела забрать с собой перед госпитализацией Павлика, и именно он, пушистый бежевый комочек, помогал мне справиться с нервами, пока мой начальник лежал без сознания в реанимации. — Что это? — безразличный голос больно отражается во мне. Почему он не фокусирует взгляд даже на своей руке? На что он так неотрывно смотрит? Мне не по себе от подобных мыслей. — Даша! В чем дело? — запыхавшийся главврач, не церемонясь, врывается в палату. Я даже не успеваю к нему обернуться, как сразу два вопроса раздаются с разных сторон: — Что с ним? — Алексей замер у раскрытой двери, переводя озадаченные глаза с меня на Павла. — Кто это? — Паша так и обратил внимание на доктора, смотря мимо него. Я лишь ныряю в свои открытые ладони, сдерживая слезы обиды, взявшиеся из неоткуда. — Это все я. Из-за меня… Вина только на мне, — лишь выдавливаю я, не трудясь объясняться с врачом. «Я…Из-за меня… Виновата…» Мысли пульсируют, мешая хоть что-то решить. И не смотря на Павла Аркадьевича, я поднимаюсь со стула, давясь слезами, иду к выходу из палаты. Не обращаю внимания на оклики Алексея Георгиевича, не думаю, что не попрощалась с Пашей, а просто приближаюсь к повороту, за которым уже не будет видно двери в «сорок третью»». Трудно поверить, что на него такое сильное воздействие оказала эта новость. Вернее нет, я ожидала чего-то такого, но все же, оно стало каким-то ударом. Пашу настолько шокировало это известие, что он перестал осознавать, что вообще происходит. А я ошибалась, когда думала, что смогу сама все рассказать своему, уже ставшему родным, начальнику. У меня не хватает сил на это. Не хватает духа, чтобы справиться с собой и поддержать Пашу. Не так мне папа говорил справляться с трудностями. — Эй! Стойте! — громкие крики будто приводят в чувство, и я замираю на месте. Поднимаю глаза и вижу перед собой темную дорогу и ряд многоэтажек, украшенную яркими фонарями. Рядом носятся машины, не обращая внимания на вяло-плетущихся людей среди быстрых пешеходов. Когда я успела выйти из больницы? — Девушка, подождите! — меня кто-то трогает за плечо, заставляя обернуться. — Да? — блеклый голос еле слышен за шумом улицы, — вы кто? — Передадите это Галановой Элеоноре? — парнишка явно куда-то спешит. Не то, что я. — Что это? Почему я? — я хоть и расстроена, но еще соображаю, что к чему. — Я не знаю, девушка! Я просто работаю. Мне сказали найти вас — я нашел. Больше я ничего не знаю. Распишитесь? — он сует мне в ладонь ручку, тыкая пальцем в место для подписи на листочке. Ни слова ему не говоря, вывожу какую-то закорючку, забираю сверток и быстро отворачиваюсь от него. Надо найти Элеонору, а в голове только один вариант — позвонить.

***

— Элеонора Андреевна? Здравствуйте, — я стараюсь мило улыбнуться и смягчить тревожную тетушку Паши. За время его лечения мы, можно сказать, нашли общий язык. Точнее, хоть что-то общее — Пашу. — Даш, что случилось? Что-то с Павликом? — она сразу согласилась встретиться в кафе около больницы. Наверное, самой интересно, о какой посылке я говорила. — Да, случилось. Нет, все хорошо, — приходится соврать, чтобы не развести лишнюю панику. Важно узнать, что ей потребовали передать через меня. — Тогда не отнимай мое время! Говори скорее, — тетя Павла Аркадьевича даже не подняла на меня голову, изучая меню. — Я все про тот сверток… — Девушка, принесите-ка мне сухого белого вина! Побыстрее, — меня перебили криком официантке. — Ты хочешь чего-нибудь? — она отложила меню, а я лишь замотала головой в ответ. — Какой сверток? А, сверток, — ее будто осенило, когда я помахала им перед ней и положила на стол. — Давай сюда. А ты пока расскажи, как там мой Павлик. Элеонора начала ковыряться с упаковкой, а я осталась сидеть в легком ступоре, быстро соображая, что такого положительно-удовлетворительного можно о нем рассказать. — Даша, — обеспокоенно позвала меня хозяйка «Элеона», бегая глазами по бумажке из свертка. — Даш! — Да, да? — зачем так громко то? — У нас большие проблемы, — Элеонора положила бумагу на стол и прикрыла глаза, тяжело выдохнув. — Это от Дягилева. — Что? Что он хочет от вас? — я немного не понимаю, в чем суть этой проблемы. — Не от меня, а от Павла, — Галанова глубоко вдохнула и подняла на меня свой пронзительный взгляд. — Это повестка в суд. — Какой суд? Зачем? — я вообще ничего не понимаю. — Вот такой. Он собрался судиться с нами, ты прикинь? — она нервничает. Это плохо. — Вообще со всеми? — Нет, только с Пашей, но мы-то с тобой его не бросим. — Элеонора не однозначно смотрит на меня и делает солидный глоток из уже принесенного бокала, — что это за пойло? — она немного поморщилась, — а все равно, пойдет. Короче, Канаева, увольняйся, или я тебя сама уволю. — Как? Элеонора Андреевна, за что? — я чуть не вскочила из-за стола от возмущения, а она лишь снисходительно улыбнулась. Даже немного по-доброму. Видимо, я чего-то не понимаю.  — Нас ждет очень трудное время.