Твои улыбки

— Сегодняшний день для многих станет началом чего-то великого, а не просто началом обучения в нашем Институте. Для кого-то это уже не первый год нахождения здесь, для кого-то это старт новой жизни. Все мы здесь равны, независимо от вашего цвета кожи, языка… Можете считать это место своим домом, где вас всегда примут и поймут. И я хочу от всего сердца пожелать Вам, наши «новенькие» и «старенькие», удачи в наступающем учебном году, — усмехнувшись своей шутке, ректор спустилась со сцены и подошла к каким-то другим людям, которых Антон не знал. Парень нервно оглянулся назад, но увидел там только сотни незнакомых лиц и гулко сглотнул. На самом деле, он никого тут не знал. Абсолютно. Да, он относится к той категории, что директриса именовала «новенькими». Он обернулся обратно к сцене, где выпускники прошлого года читали стихи, кричали слова об успехе и, конечно, дарили цветы всем и вся. Слева от него сидела весьма симпатичная девушка, которая поправляла свой макияж, изредка кидая незаинтересованный взгляд наверх. Справа сидел один из преподавателей в темно-синем пиджаке и такого же оттенка галстуке. Сердце ускоряло свой ритм, Антон вжался в кресло, а ногтями впился в подлокотники сидений. Люди. Их слишком много. Везде. Он не выдерживает и вскакивает с места, удивив своих соседей таким резким действием. Шаст даже не смотрит на них и выбегает из актового зала. Если честно, он довольно долго бился за право учиться здесь: беспрерывно листал учебники, ночами не спал — зубрил, потом выбивал себе шанс пробиться хотя бы на вступительные, подлизывался к учителям… И вот. Антон Шастун, все-таки, — зачислен. И перспектива быть отчисленным в первый же день из-за того, что он какой-то неуравновешенный, антисоциальный мальчик, его совсем не радовала. Поэтому он и решил поскорее уйти из этого места. Прислонившись к бледно-бежевой стене коридора, юноша оглядывается и осматривает двери кабинетов, растения, лампы, расписание… Все это, по пять тысяч раз, и наконец успокаивается. Сердцебиение приходит в норму, а грудная клетка больше не грозит быть разорванной. Взгляд падает на окно, из которого льется яркий солнечный свет. Отодвинув шторку, Антон вглядывается в здание напротив его учебного корпуса, коим является общежитие. Он не любил общежития. Ни разу не был в таких, но не любил все равно. Шастун предпочитал одиночество, однако его никто не спрашивал, когда на входе в зал, в самом начале, ему выдали лист с номером комнаты, его фамилией и еще какими-то данными для заселения. «№56» Прекрасно. Парень достает из кармана джинсов уже помятый листок, и глаза пробегаются по все тем же «№56», гипнотизируя, моля о пощаде. И все же, поборов в себе желание сразу идти искать свою комнату, он выходит во двор, где расположен красочный сад, и полной грудью вдыхает аромат цветов, что скоро уже завянут и погибнут. Ему отчего-то кажется, что так он больше не вдохнет, что свободы больше нет, что за этими стенами будет проходить вся его студенческая пора. И он имел в виду не только бухать и ебаться, что в основном делают остальные. Хотелось бы выйти за пределы высокого забора, сходить в кафе, погулять по городу… Да, им говорили, что будут выделяться дни для таких прогулок. Но тогда это получалось особым расписанием, что Шастуна вообще не устраивало. Целый кампус развели. Всю жизнь он жил по каким-то правилам, которые поставил себе еще будучи совсем ребенком. Точнее, которые ему вбили в голову. « Никогда не ослушайся мать», «Никогда не лги друзьям», « Никогда не кури, не пей…», « Не груби, не хами» и еще миллионы всяких «не» и «никогда». Также с возрастом он поставил себе преграду к тому, чтобы просить у кого-либо помощи или поддержки. Сам помогал другим, а о себе даже не заикался. Слишком много проблем потом вытекало. Люди видели твои слабости и давили на них. И были моменты, когда ему правда было очень хреново по жизненным обстоятельствам, но он молчал. А потом произошло кое-что по-настоящему ужасное, после чего Антон перестал быть Антоном и стал машиной. Он не мог ни с кем поделиться, даже подумать не мог об этом лишний раз, и даже сейчас трясет головой, выбрасывая глупые мысли из головы. Слишком много эмоций, не выговоренных и не позволенных к выходу наружу. Он играл свою роль до определенного момента, все чаще снимая маску, пока вовсе не разбил ее о мокрый асфальт под очередным Питерским ливнем. Он сорвался. Сорвался на мать, на отца, на Диму… На всех, кто был ему дорог. Они любили его, очень любили, Шастун не понимал этого. Потому он закрылся снова, ведь его чувства приносили боль не только ему, когда он их озвучивал. Потому что тупо не умел разговаривать. Тупо не умел решать беды в башке. И творил больше бед. Спроси сейчас кого угодно, кто когда-то знал этого солнечного ученика 11 Б класса, никто не скажет тебе, что он мог бы стать тем, кем все-таки стал. Серым, разбитым, полностью лишенным каких-либо эмоций, помимо злости. Перестал доверять людям, боялся подпускать их близко к себе, все меньше функционировал в обществе и все больше уходил в чертоги разума. Он не видел себя счастливым больше когда-либо, не мог даже измученно натянуть улыбку, он просто стал ходячим носителем агрессии. И никто никогда, наверное, не узнает, какой прекрасный этот юноша на самом деле. Да и к черту такой сценарий. Он давно послал все свои правила к черту. Стоя за углом здания, зажигает сигарету и моментально затягивается. Смотрит вдаль и видит лишь высокие желтые деревья и пару кустов. Живописно. Внезапно группа молодых девушек подходит к Шастуну, заставляя его скривиться. — Привет! Я Ира, не подскажешь где… — Не подскажу, — обрывает он и тушит недокуренную сигарету о стену. Уходит к главному входу, игнорируя удивленный взгляд студенток. Ему не дали побыть одному в последний раз. Громадные двери с грохотом захлопываются за парнем, и он, закусывая губу, смотрит в окошко около входа. Будто свободы лишают, ей-богу. Сейчас за ним наблюдает пожилая женщина, своим взглядом заманивая к себе, отчего Антон ежится. Теребя край рукава своей осенней куртки, он отдает жалкий, измятый жизнью листик и паспорт вахтерше и ждет, когда его зарегистрируют и выдадут ключи. — А чего не на празднике? — томно выдыхает женщина, будто ее заставляют задать этот вопрос, и на самом деле ей все равно. — Не хочется, — только бросает Антон и тут же выхватывает свои документы и звонкую связку ключей, как только их ему отдают. На последнем издыхании, добираясь до нужного этажа, вроде третьего, парень тащит за собой не такой уж и легкий рюкзак, с вещами на первое время. Конечно, он будет еще ходить в магазин и выбираться в центр, но лишний про запас никогда не помешает, так ведь? Шастун не заметил, как коридор оказался полностью пустым, если раньше здесь изредка бродили такие же скучающие студенты, и только он один, шаркая кедами по мраморному полу, плелся к этому дурацкому номеру 56. Наконец он дошел до конца, где было очень светло, так как солнечные лучи падали прямо сквозь стекло, тюли тут не было. Не увидев своей цели, он уже был готов матернуться, тяжело вздохнуть, проклять жизнь и развернуться, чтобы начать поиски заново, как последняя дверь с тихим скрипом отворилась и из-за нее показалась черная макушка. — Хэй, пацан! — послышался немного хриплый голос, заставивший Антона вздрогнуть от его звонкости. — Ну чего застыл, иди сюда! Нахмурив брови, юноша уже шагнул в противоположную сторону, как сильные руки схватили его и затолкали внутрь, тут же прижимая к стене. — Какого черта? — опешил он, избегая смотреть в глаза напротив. Он боялся людей безумно, даже просто прохожих, которые как-то не так посмотрели на него, а тут такая ситуация, что у парнишки, кажется, сейчас инфаркт случится. — У тебя есть пельмени? — озорно пролепетал незнакомец, сжимая чужие запястья над головой и нагло улыбаясь. — Чего, блять? — еще больше разозлился Антон, желание врезать кому-то в нос все росло. — Пельмени! Ну знаешь, с мясом! Есть хочу, жуть! — Нету у меня пельменей, отпусти! — впервые он попытался вырваться, но ничего не вышло — этим он вызвал только заливистый смех. — Да стой, куда же ты рвешься? — Подальше от тебя, — выплюнул Шастун и резко одернул руки, держащие его. Выбежав из комнаты, он оставил того парня в одиночестве. « Ну что за народ, блять, схватил, блять, прижал, блять, есть ли у меня пельмени, блять? Нету у меня, блять, твоих пельменей, блять», — бегущей строкой пробежало в голове у Антона. Он сделал шаг вперед, и в следующую секунду его озарила пугающая мысль. Без особого желания ее проверять, Шастун на пятках развернулся обратно к комнате, куда его только что насильно засунули, и увидел грозящую табличку, словно клеймо на всей его последующей жизни, с цифрой «56».