achilles heel

— Свали, Стайлс, тебя никто не приглашал. На завтраке в огромном зале, заставленном столами, за которыми по несколько человек уже расположились обреченные на долгие годы скитания по этому гиблому месту люди, чьи лица грязны и покрыты шрамами и совсем свежими гематомами, потемневшие в заточении тела покрыты едва ли прикрывающими их животы полосатыми безрукавками и давно растянувшимися борцовками, а выражения на лицах показывают лишь скуку не от того, что в таком месте нечем заняться, а от однообразия, ведь обреченность давно сошла с физиономий и сменилась смиренностью с такой жизнью на ближайшие несколько лет, разворачивается очередная потасовка. Кензи, еще до этого отличавшийся особой конфликтностью, сидел с двумя своими дружками и рутинно обсуждал, кто и из какой камеры этой ночью слышал громкие звуки. Наверняка какой-нибудь тип наподобие Тернера, местного громилы, опять прессовал новеньких. Они говорили о трех пареньках лет девятнадцати на вид, что поступили около полутора дней назад; их привезли под вечер, и они всей своей неразлучной тройкой со стопкой белья в руках шли через коридор, опустив головы, пока со всех этажей заключенные в своей серой помятой одежде кидали все под руку попадающееся: платки, стаканы, грязное постельное белье, некоторые даже предметы личной гигиены, требующиеся самим. Двоих распределили в 472 камеру с одним придурком по фамилии Кейс, а третьего отправили в камеру к святой троице умалишенных, как про них здесь говорили, что смогут заставить вашу крышу сделать тройное сальто с переворотом и рухнуть вниз. И в тот самый момент, когда речь зашла о миловидном новичке из камеры с вышеупомянутыми, за длинный стол поодаль от них с грохотом приземлился Стайлс. Все трое сразу заткнулись и повернули на него головы, а тот, словно не замечая ненавистных взглядов, взял в руку ложку и принялся завтракать. Слова, прозвучавшие в начале, сгоряча вылетевшие изо рта главаря, обратили-таки внимание мужчины, и он положил ложку на стол, проглатывая еду. — Повтори свои слова, Кензи. Дружки этого массивного не от большого количества мышц, а от обилия жира на теле мужчины, по поступкам которого так и назвать трудно, загоготали на серьезные слова брюнета, разрезая слух своими грубейшими прокуренными голосами, а на вспотевшем от духоты зала лице, покрытом тонкой пленкой грязи вместе с сальностью, заиграла смелая ухмылка. Он пододвинулся на стуле ближе к столу, скрежеща ножками стула по плитке и действуя этим на нервы Стайлса специально, наклонился над столом, сложив на нем руки и своими короткими толстыми пальцами застучав по покрытию, и, обдавая своим неприятным запахом мужчину, произнес нахально и насмехаясь: — Сказал, чтобы ты проваливал отсюда, щенок. Напряженная челюсть брюнета позволила кадыку дернуться, он, до сих пор не поднимая глаз, усмехнулся и сжал руку в кулак, после чего разжал. В одну секунду реакцией на это действие со стороны Кензи стал самый что ни на есть фальшивый хохот на всю столовую, привлекающий внимание основной массы. В ту же секунду он и прекратился, потому что, как только это подхватили и ничего не понимающие, тупые дружки этого идиота, в еще до этого искаженную челюсть мужчины с силой врезался кулак, заставляя запрокинуть голову. Тот, получив удар, никак не смог удержать равновесие и вместе со стулом с грохотом повалился на пол, ударяясь затылком о стоящую возле стены тумбу. Все в зале мгновенно прекратили шумные обсуждения своих дел, теперь устремляя взгляд на разворачивающуюся картину, где стол оказывается перевернут, вся еда с него остается на полу, а мужчина, до этого ударивший второго мужика, не обращая внимания на валяющуюся на полу посуду, делает пару шагов к лежащему телу и жилистыми руками хватает того за шею. Он поднимает немаловесящее тело за руки, которые на ощупь еще противнее, чем на вид, и хватает его за шею снова, прижимая к стене и сильно наступая тому на ногу. — Мне не нужно приглашение, чертов ублюдок, — произносит он грубо, смотря прямо в ошарашенные глаза и сжимая шею максимально сильно. Где-то в конце зала уже кричат охранники, но Стайлса это не волнует — он сильнее наступает на ногу и давит рукой на шею, наблюдая за короткими пальцами, схватившимися за его руку и в бестолковой попытке желающими убрать руку, он видит перед собой уже не такого смелого, а лишь задыхающегося из-за недостатка воздуха мужчину, покрасневшего и покрывающегося потом, и, когда из последних сил он одними губами умоляет отпустить, хватка ослабляется, и под всеобщие выдохи мужчина падает к ногам Стайлса, хватаясь за шею и громко откашливаясь. К брюнету подбегает охранник, не пытаясь ни грубо схватить, ни оттащить, ни применить дубинку, он начинает заниматься Кензи, пока под удивленные взгляды темноволосый спокойно уходит в свою камеру, смотря лишь вперед и ни на кого более, а перед ним расступается очередь.

Четырьмя месяцами ранее

— Мистер Стайлс, Ваша машина! Улыбка, появившаяся от созерцания необычайной красоты девушки напротив него, мигом пропадает, сменяясь плотно сжатыми губами, и ничего кроме машины уже не волнует мужчину. Приятная медленная музыка, украшенный цветами зал, официант, приносящий дорогие блюда, — все это отходит на второй план, и вот он уже вскакивает из-за стола и бежит на улицу, не обращая внимания на дорогой костюм на нем. Вокруг машины столпились люди; выбегая, он видит разбитые стекла, помятый капот и крышу, словно кто-то без остановки прыгал по металлу. Несколько молодых людей достали телефоны, раздались вспышки и звуки камеры, на что мужчина заорал на самого ближнего паренька, накричал на остальных и приказал катиться к чертовой матери отсюда. Персонал повыглядывал из окон, девушки приложили руки ко рту, некоторые мужчины нахмурили брови. Охранники побежали в здание, надеясь найти что-то на записях с камер. Грейса подошла к павшему на колени перед разбитой машиной Стайлсу и взяла его за руку. Он с силой сжал обе ладони и продолжал сжимать до момента, пока крик девушки не донесся до его ушей. Он мгновенно переменился в лице и принялся зацеловывать руку и просить прощения. Вдруг девушка взглядом цепляется за небольшую красную коробочку на водительтком сидении, и Стайлс молнией кидается к ней. В истерике он обнаруживает коробочку пустой. Обручальные кольца, приготовленные заранее, что должны были быть при нем на ужине, пропали. Будучи родом из небогатой семьи, Стайлс добивался всего сам. Сам учился, ночами выпивая по несколько кружек кофе и готовясь к экзаменам, сам работал и зарабатывал на жизнь, начиная с низов и стремительно пробираясь вверх по карьерной лестнице только благодаря своим знаниям. Однокурсники завидовали ему, но тот не видел причины, ведь возможности у каждого равны, стоит лишь захотеть. Именно поэтому к двадцати шести годам он был уже самодостаточным человеком, своим трудом заработавшим на престижную машину и собственную квартиру. И именно сейчас, имея стабильную работу и собственное имущество, пришло время ему задуматься о личной жизни. Не сказать, что Стайлс не грешил отношениями на ночь, жестко втрахивая какую-нибудь всю ночь вертевшую своим задом в миниюбке перед его лицом девицу в туалете клуба, но он подумывал о серьезных отношениях. И вот на его пути появилась та самая. Светловолосая девушка, которая до переезда семьи мужчины была хорошей его подругой. Пара свиданий, походы в кино и безумный секс после одной из вечеринок, на которую они оба были приглашены. Все это происходило за малейшее количество времени и так вскружило голову, что оба забыли про психически нестабильного брата подруги детства. — Да, милая, конечно. Они шли по скверу по направлению к дому, держась за руки. Девушка до сих пор чувствовала злость и напряжение своего спутника. Она должна была быть готова, ведь рано или поздно Сэм все равно бы объявился. Её чокнутый брат, обезумевший от обращения отца к нему. Он никогда не был любим, подвергался побоям от единственного родителя, являлся лишь обузой семье. Его целью было сберечь сестру, но для этого он применял не особо правильные способы, нападая, избивая, калеча любого, кто подойдет к девушке. А потом появился он. Точнее не появился, он и был с ними с детства — тройка ребят, подружившихся в малом возрасте и уже никуда друг от друга не уходящих. Сэм доверял другу, он не думал о чем-то таком, когда разрешал сестре прогуляться с Гарри, ведь все трое проверены временем. А потом узнал. Узнал и обезумел еще сильнее. Он чуть не набросился на него при первой встрече после того, как оказался осведомлен. Хотелось выдрать все волосы, вырвать все зубы, избить до крови, лишь бы понимал, что никто не смеет причинять боль его сестренке. Он всегда ходил с мешком. Дом их находился в маленьком городке, где каждый знал, что вставать на путь этого парня не следует. Потому что в мешке всегда лежала бита, которая в данный момент была в руке, а ненужная тряпка где-то валялась. Он сбросил ее по дороге сюда, пока следил за сестрой и другом детства. Он шел от самого ресторана. Было до безумия легко узнать, где пройдет встреча. Сейчас он шел следом, почти тенью проходя меж деревьев и скрываясь за кустами. Ему нужен момент, чтобы сестра отошла. Он не хочет задеть ее, никогда себя за это не простит. Ему приходит в голову идея позвонить, и он набирает. Слышится звук вызова на дорожке сквера, а та лишь мельком смотрит на экран и сбрасывает, что больше добавляет злости парню. Она променяла брата на это. Он никогда не простит бывшего друга за то, что тот трахает его сестру. Все заканчивается быстро. Девушка даже не успевает позвонить в полицию, ее рука замирает с телефоном прямо перед ухом, голос женщины доносится из динамиков и говорит стандартные фразы при каждом вызове, окровавленная рука подмявшего под себя ненавистника Гарри в последний раз ударяет по залитому кровью лицу ее брата. Бита, так и не пригодившаяся Сэму, валяется в метре от протянутой к ней руки. Окровавленное тело бездыханно лежит на сырой траве.

Настоящее время

Здание, в котором находился Стайлс и еще половина корпуса его недоброжелателей, было весьма большим и, соответственно, комнат, а лучше называть их камерами, было большое количество. Это всего лишь городская тюрьма, а не какое-то сверхсекретное здание с охранником у каждой двери и десятью замками на каждой. На весь корпус от силы охранников десять, не считая пятерых в столовой, и с охраной здесь всегда было.. туго. Именно поэтому несколько дней назад произошел случай, о котором все до сих пор шепчутся. Честно говоря, "шепчутся" — мягко сказано, ведь мало кто видел здоровых мужиков, которые, словно маленькие влюбленные девочки, на ушко говорящие милости о понравившемся мальчике, повествуют сокамерникам о новеньких. Именно о тех трех новеньких, что рассортировали по камерам, тем самым убив малейшие надежды держаться вместе и противостоять лысым абмалам, коих здесь основная масса, хоть как-то. Гарри Стайлс, ни коим образом не контактирующий со своими соседями по камере, стариком Энди и массивным, но не имеющим ничего кроме мышц парнем со странной рыжей бородой по имени Колтон, был крайне неразговорчив и почти никогда не комментировал события здесь. Это, должно быть, единственные парни, не ставшие распускать никаких слухов про кудрявого парня, но не потому, что бояться его, а из-за банальной незаинтересованности и отсутствия привычек лезть в чужую жизнь или обсуждать ее. Остальные же ехидно улыбались при виде идущего мимо Стайлса и кричали какой-то обидный, по их мнению, бред ему в след, нарываясь получить очередной фингал. Сам же парень просто игнорировал подобных людей и был гораздо выше некоторых личностей здесь, что бежали бить лица любому тявкнувшему в их сторону: они избивали человека до полусмерти, пока с криками разойтись не прибегала охрана и не награждала таких придурков отличным разрядом тока. И эти неотесанные идиоты потом еще и хвалились подобными поступками. Сейчас же, закончив ежедневные упражнения, включающие в себя подтягивания на косяке железной двери-решетки, которой люди пользовались только на ночь, дабы избежать визита какого-нибудь поехавшего от такой веселой и разнообразной жизни, и отжимания на все тех же железных прутьях, Стайлс лежал на своей койке и читал невесть какую книгу с испачканными и разорванными страницами, украшенную выцарапанными какими-то острыми предметами, чье запрещенное присутствие на территории корпуса никак не наказывалось, да и, скорее всего, если и было замечено, то на него просто закрывали глаза, надписями с угрозами или просто ругательствами, не отличающимися умом либо хоть каким-то наличием фантазии. Колтон и Энди находились совсем рядом — сидели на полу, прислонившись к кровати Стайлса, и играли в карты, переговариваясь о сегодняшнем происшествии. — Я слышал, одного парня из новеньких хотят перевести к нам, — рыжеволосый бросает карту и следит за реакцией друга, подмечая для себя легкое поднятие бровей, значащее, что игрок будет сомневаться, какую же карту выкинуть ему самому. Он делает выводы. — Не знаю, видел, как Крести скручивала охрана после его разговора с новеньким, — он бьет кинутую Колтоном карту и решает, чем же сходить в свою очередь. — А ты что думаешь по этому поводу? Словно не замечая обращенных к нему слов, Гарри пробегается взглядом по последним строкам и, смачивая палец, перевертывает страницу книги. Энди пихает его в бок и спрашивает снова. — Мне не интересна жизнь какого-то пацана, отвали. На этом их беседа заканчивается, и играющие, привыкшие к резкости Стайлса и уже не обращающие на это внимание, просто заканчивают партию в тишине, пока постепенно последний разжимает сомкнутые в недовольстве губы. В скором времени откуда-то узнавший информацию Энди рассказывает обоим, что паренька перевели к какому-то пацаненку его же возраста. — Томлинсон, на выход. Немногословный охранник дожидается парнишку у выхода и говорит идти за ним, выходя из корпуса в коридор и ведя к комнатам для свиданий. Оставаясь в помещении, он кладет руку на кобуру, чтобы быть всегда готовым, и просто присутствует, не мешая диалогу матери и сына. Женщина кидается к шатену и в слезах обнимает, обещая подать иск о повторном расследовании и кидая пустые, но только не для нее самой, обещания о скором вызволении сына, а тот лишь бездумно кивает, прекрасно понимая, что ничего из этого не случится. Охранник по имени Колли незаметно закатывает глаза на все эти нежности, что ему приходится видеть по нескольку раз на неделе, и вновь принимает серьезное выражение лица. Он стоит там в течение двадцати минут, пока мать общается с сыном, а под конец сообщает о заканчивающемся времени, и парень забирает из рук матери пару книг, которые просил принести. По истечению отведенного им времени Колли отводит парня обратно и пару раз "случайно" заезжает дубинкой по заднице идущего перед ним Томлинсона. У самого входа, пока еще не открывая двери, он принимается снимать с парня наручники. Луи стоит лицом к стене, руки его сзади скованы, и их уже собираются освобождать, как парень чувствует задним местом прижимающийся к нему пах и тело, всей своей массой налегающее на него. Прижимаясь к заднице младшего с особой силой, крепкое тело чувствует, как дрожит мальчонка, одной рукой хватает чужую руку и прижимает к себе максимально, а другой сжимает шею спереди, заставляя подбородок Луи подняться, а изо рта вырваться скулежу, пока губы сначала мягко пробегаются по шее и огибают собственные пальцы, а потом с силой кисть руки сдавливает шею, и одновременно зубы прикусывают местечко на ключице. — Завязывай, чувак, — лицо Майка показывается из-за двери, и телу Колли сразу же приходится отпрянуть. Зажмуривший от страха глаза Томлинсон выдыхает, крепко сжимая в уже освобожденных руках книги, и ему с ехидной ухмылкой придерживает дверь тот самый человек, секунду назад чуть не изнасиловавший его в коридоре. Охранник остается у двери, где ему и положено стоять и наблюдать за порядком, и уходящего парня он награждает смачным шлепком по заднице под взглядом усмехающегося друга. Луи едва сдерживает слезы и идет, опустив голову и не смея ее поднять, чувствуя на себе взгляды всех вокруг, на ключицах дает о себе знать побаливающий укус, и на коже холодный воздух встречается с высыхающими капельками проступившего пота. Луи не доверяет здесь никому. Он абсолютно никого не знает, даже "друзья" игнорируют его. Он в неведении. — Парень! Это Найл. Единственный здесь добрый по-настоящему, но и к нему у Томлинсона доверия мало. Этот парень с самого начала пытался завести разговор на совершенно разные темы. Сначала это были просто «я Найл и я ирландец», потом со скуки блондинистая голова удумала рассказывать истории из детства о семейных традициях, празднованиях и различных блюдах. Но он словно говорил в пустоту, не получая совершенно никакого ответа. И тогда в голову блондину пришла грандиозная(но лишь для него одного) идея: однажды от отчаяния он посчитал Луи немым, и теперь просто подходил к его койке, садился на холодный пол и рассказывал, не ожидая ответа обоснованно. Рассказывал обо всем: о парнях, девушках, друзьях, его приключениях с братом, о шалостях и подслушиваниях.. о том, как по всему этому скучает. В основном он привык к отсутствию ответа собеседника и считал все монологом, но иногда так нуждался в паре слов, в банальном «все будет хорошо» вместо глухой тишины. Найл скучал по дому. В один день он имел все: любящих родителей, человека, к которому испытывал сильнейшие чувства: его сердце трепетало, а желудок исполнял сальто при проявлении взаимной симпатии. Но один случай поменял абсолютно все в жизни прекрасного паренька-ирландца. Вечные переезды, смены места жительства, все это привело к необходимости денег, и он дошел до взлома машин. Работа, если ее можно так назвать, казалась весьма прибыльной, да и особых усилий прилагать не требовалось; Найл брал все необходимое на вырученные деньги, а остальные отсылал семье, хоть и знал, что с его помощью у родителей все уже давно наладилось. Но один день стал для него решающим. Он и его партнер взламывали тачку какого-то крупного по статусу человека, уже обсуждая, как отметят удавшееся дело, как их засекли. Найлу ничего не оставалось, как едва слышно шепнуть роковое «уходи» и пообещать вернуться, смотря на скрывающиеся среди других машин на этой стоянке рыжие локоны. Он взял с этого человека слово, что тот никогда не придет в участок с признанием, дабы разделить наказание, и уже скоро планирует покинуть это гнилое, кищащее противными ему людьми место. — Зачем ты мне все это рассказываешь? Глава блондина округлились, он резко повернулся на собеседника, долгое время упорно хранившего молчание, и улыбка, не свойственная этому гнилому месту, детская, искренняя, появилась на его лице. Ирландец осторожно спросил, может ли он обнять Луи, и, получив робкий кивок головы, обвил свои руки вокруг дрожащего парня, не чувствовавшего такого тепла с самого появления здесь.