achilles heel

После того случая с каждым днем парни все сближались и сближались. Найл по-прежнему так же много болтал, и, возможно, ему не следовало доверять такое количество информации о себе практически незнакомому человеку. Но Найл был уверен в своем соседе. Постепенно они привыкали друг к другу, между ними образовались дружеские отношения, и вот уже через две недели парни спокойно ходили по корпусу вдвоем как друзья, коими и являлись. Однажды, сидя в столовой и беседуя с шатеном о чем-то своем, Найл обратил внимание на одиноко сидящего мужчину через четыре ряда от них. Позади него послышались крики. Тот повернул голову назад и в это же мгновение повернулся обратно. Этого мгновения ему хватило, чтобы посчитать само действие малоинтересным и вернуться обратно к еде, малое количество которой, как заметил блондин, обычно потребляется неизвестным. Найл ловит его мимолетный взгляд и быстро отводит глаза, теперь видя перед собой лишь тарелку. Зелень глаз мужчины, смотрящего на него как-то исподлобья, отпечатается у него в памяти. — Лу, — он не поднимает взгляд, потому что боится, что на него все еще смотрят, и пытается привлечь внимание друга, рассказывающего о его сорвавшемся отдыхе одним летом и не особо смотрящего, слушают ли его. — Лу, минуту назад один человек пялился на тебя. Луи перестает говорить, хмурит брови и не понимает, о чем ему рассказал Найл. Он хочет повернуться и посмотреть на того самого человека, но сначала спрашивает, кто это, и, получая в ответ незнакомую ему фамилию, глупо на него смотрит. — Стайлс? —парень отпивает чаю и снова хочет пожаловаться на его температуру. Он поворачивается и смотрит на единственного оставшегося в районе нескольких метров парня. В столовой оставшихся наберется едва ли десяток: они двое, оставшиеся еще немного посидеть и поболтать, наслаждаясь почти одиночеством, несколько в углу помещения, травящие какие-то известные шутки, и тот человек, которого оба определенно не назвали бы мужчиной — выглядел он мужественно, но ему бы дали не больше двадцати пяти, и его вполне можно назвать парнем. Он сидит один, нахмурив брови, и, очевидно, о чем-то сильно задумавшись. В голове мелькает мысль о красоте словно накрученных локонов. Ссадина на его щеке покрыта запекшейся кровью, что означает, что недавно этот парень с кем-то сцепился. — Но кто такой Стайлс? Найл резко поднимает голову, снова ловя на себе наблюдающий, в какой-то степени безразличный взгляд и склоняясь к другу. Голос его стих, казалось, ирландец боится, что даже через пять метров этот навлекающий страх парень услышит каждое сказанное слово слишком четко. — Ты что, не знаешь Гарри Стайлса? — блондин получает отрицательный ответ и сглатывает. — Этот парень убил брата своей девушки голыми руками прямо у нее на глазах! Говорят, он сумасшедший. — Но нельзя же верить всему, что говорят. — Только если не то, что всё, о чем говорят, оказывается правдой. Луи ждал каждого визита к нему и одновременно ненавидел их больше всего на свете. Он полюбил каждую секунду, что проводил в камере с человеком, которого давно не видел, лишь когда потерял всякую возможность встречи. Теперь он безумно любил, когда к нему приходили, бежал обнять каждого, прижать к себе и вдыхать родной запах, по которому так скучает. Он открыл для себя способ понимания, кто действительно с ним до последнего, а кто после случившегося даже не посмел прийти с парой слов извинений. Он бы не отказался от возможности посмотреть в глаза Ская, не убедившегося до конца, у проверенного ли паренька они собирались брать траву. Не накроют ли их копы, удастся ли сбежать в случае чего по заранее проработанным путям. Но этот парень просто свалил раньше всех из клуба, когда в него ворвались ненавистные копы и повязали всех не успевших смыться. А парни оказались в ловушке, да еще и брошенные человеком, на котором была вся основная часть их маленького дела. Однако отныне шатен мечтал провалиться сквозь землю каждый раз, когда слышит собственную фамилию. Все время перед глазами предстает тот коридор с половиной перегоревших ламп, поглядывания и ухмылки треклятого охранника, которые поначалу он принял за привычное для того поведение, "случайные" попадания по его телу дубинкой. Неужели он был настолько невинен и по-детски слеп, чтобы не заметить в этом грязный намек. Страх повторения этой ситуации, страх ощущения тех ненавистных эмоций, что испытывал паренек — все это пугает, отбивает всякую охоту пройти этот путь снова. Даже если в конце его ждали бы те несколько минут наедине с родным человеком. Луи мечтает о существовании телепорта. Все было бы в разы проще, будь он реален: ни тебе противный до тошноты коридор, ни чертов извращенец-охранник. И сейчас шаг за шагом он пересекает именно это место. Он повторяет себе как мантру слова о том, что все будет хорошо, хотя сам презренно относится к подобным выходкам: как будто заучивание фразы из трех слов поменяет шестеренки судьбы и заставит их крутиться в обратную сторону. Но сейчас это все, что осталось у потерянного парня, разве что еще капля надежды на адекватность охранника, ведущего его сейчас к месту встречи с сестрой. Как оказалось, бояться нужно было не его. Точнее, не только его. Стоило опасаться также Кензи со своей несменной шайкой, что догнали его почти у камеры. — Остановись, красотка. Мерзкий голос въедался в кожу, пропитывал ядом, отдавался в голове ужасной интонацией. Луи бы определенно составил список фильмов для этого тупоголового идиота, где парни с более подходящей внешностью и нужным шармом произносят подобные фразы действительно хорошо. И уместно. Перед шатеном, чья голова по инерции поднялась при словах в его сторону, во всей своей дотошной красе предстал главный. Он появился из ниоткуда, и, не завопи бы он своим отвратным голосом шаблонную фразу, остался бы незамеченным, и Луи определенно врезался бы в него из-за того, что шел с опущенной головой. Его руки толкают парнишку с силой, и тот падает на холодный пол под громкий гогот всей стаи. Его книги разлетаются по грязной поверхности, отлетая чуть ли не на метр от владельца, раскрываясь при падении, а некоторые оказываются рядом с ногами загибающихся в фальшивом смехе амбалов. Книги не остаются незамеченными, их грубо хватают и листают, сминая страницы, обращаясь крайне неаккуратно, зачитывая писклявым подобием голоса Луи заметки и записи на полях. Часть из них демонстративно разрывают, и звук рвущихся страниц режет слух парня, настолько ему больно на это смотреть и слушать оскорбления в сторону пометок, кажущихся тупоголовым никчемными. Парень предпринимает попытку подняться и спасти хоть что-то, но его с новой силой толкают на одного из шайки. Огрубевшие руки разворачивают его лицом к остальным, заламывают руки, фиксируя в неудобном положении и не давая возможности даже попытаться выбраться. Парень все же брыкается, старается вырваться, как-то извернуться, но все тщетно. Главарь не оставляет между ними места, подходя очень близко к буквально прикованному пареньку и хватая пальцами за подбородок. Он удерживает лицо и приказывает поднять глаза на себя, видя в ответ лишь опущенные веки. Не страшась, шатен поднимает их и устремляет взгляд прямо в глаза напротив. Слышится голос того, кого поставили на стрем, и все дергаются, но команды отступать не было, и ни один не сдвигается с места. Слышатся крики охранников, приказы разойтись немедленно, и по взмаху рукой от главного парнишку отпускают, а остальные отходят ближе к своим камерам. Кензи все еще смотрит в глаза не отводящему взгляда Луи и поражается беззащитности и одновременной стойкости мальчишки. — Мы еще зайдем, сестренка. Луи не хотел об этом говорить. Он вообще не хотел абсолютно никому ничего говорить. Боялся даже вспоминать. Все происходящее в этом ненавидимом парнем месте выбивает его из колеи. Конечно, все пошатнулось и перестало быть привычным еще с первых секунд пребывания здесь, но все эти доставания.. он не понимает, почему к нему цепляются: не видит причин в идиотском поведении Кензи, вероятно, желающем выебнуться перед собственными шестерками, не понимает проклятого охранника с его мудацким обращением, таким, словно Луи игрушка, с помощью которой можно доставить себе удовольствие и отпустить, при этом позорно шлепнуть по заднице. Но больше всего его бесил этот парень, что, по словам Найла, очень часто прожигает его взглядом. И шатен уже понял, что к нему все с той или иной целью лезут, так какого же черта этот парень не такой, как все. Пусть тоже подойдет, или опрокинет его поднос с едой на смех всем присутствующим в столовой, или схватит за руку, откинет к стене, да что угодно! Он понимает, что все видят в нем игрушку, так пусть тот прильнет ко стаду. Давайте, блять, унижать его все вместе! Но Стайлс и не пытается. Он бросает быстрые взгляды, окидывает взглядом их комнату, если проходит поблизости, утыкается взглядом в тарелку, думая о чем-то своем, после того, как налюбуется так понравившейся ему спиной. Но он и не смеет подходить к парню, даже не думает сделать ему что-то. И от этого всего тело чувствуется простой оболочкой, тлеющей посекундно, внутри которой — пустота. Дабы не доставлять проблем Найлу, Томлинсон уходит в себя. Настолько сильно, что заставляет друга волноваться. Неудачно он пару раз спрашивает о том, что беспокоит шатена, на что получает неизменные спихивания всего на самочувствие. Найл уважает необходимость парня побыть одному, перестает копать до истины, временно прекращает любые попытки, но молчание продолжается и продолжается, и ирландцу уже было кажется, что первый разваливается по частям от угнетающих его раздумий. Несколько дней кажутся блондину медленно длящимися неделями, и он решает дать другу еще вечер, а дальше действовать решительно. Надежды рухнули руинами, когда безмолвие настигло на следующее утро, и Найл, собравшись, кликнул друга, но получил лишь подобие сопения. Внимательный паренек уже выучил привычный режим шатена и прекрасно знает, что в такое время тот давным-давно бодрствует, поэтому он слегка нагло вторгается в личное пространство того, запрыгивая на кровать. Он вряд ли смог бы позволить себе подобное в иной обстановке, но критичность ситуации лишь дает гарантию необходимости таких действий. Найл просит друга поговорить о том, что с ним происходит, и, на самом деле, Луи и сам нуждался в совете. Он хотел высказаться, выплеснуть все то, что мучило его так долго, обрекая на игру в молчанку, в которой он являлся абсолютным победителем. Он понимал, что ему нужно поделиться с кем-то, и все эти дни его сопровождала лишь фраза мамы, что оставалась услышанной после каждой подобной ситуации в жизни шатена и каждый раз вдавливала текст в памяти, оставляя невозможный к уничтожению след. «Тебе станет легче, если ты поведаешь кому-то о том, что тебя тревожит». Именно сподвигнутый этой мыслью паренек обычно рассказывал о своих проблемах маме, но сейчас он лишен такой возможности. Родная не сможет втянуть в самые теплые объятия мира, не сможет привычно поцеловать в висок и пробежаться пальчиками по шелковистым прядкам волос, не сможет стереть скатывающиеся по щекам слезы вечно холодными пальцами. Луи не имеет рядом человека, сейчас в точности повторившего бы отточенные сквозь года движения, но он имеет кое-что очень светлое рядом с сердцем. Его ангел всегда с ним, всегда на его стороне и всегда способный выдержать ради него любые сложности. Этот комочек добра, счастья и любви у него рядом с сердечком — самая стойкая опора в его жизни, никогда не пожелающая погаснуть. Пока парень жив, он сохраняет это материнское тепло, бережет его и хранит, ведь ничего светлее в его жизни нет и не будет. Найл сжимает его руку, оказывая поддержку, и уголком одеяла стирает катящиеся с ресниц бисеринки искренних, болезненных слез. Воспоминания никогда не покинут Луи, ведь это большее, что у него осталось. — Найл, я.. — голос срывается на полуслове, с мокрых ресничек спадают кристальные капельки слез. Видя настолько разбитое состояние друга, блондин не сдерживает эмоций, показывая истинное сочувствие, посылаемое сжавшемуся в комочек парню от крушащих его всплывающих перед застеленными слезами глазами картин, из-за чего тело содрогается, защищая зияющую дырами душу. Найл слушает, не перебивая, поглаживая парня по руке и позволяя до боли сжимать собственную руку. Он прекрасно понимает, что никакая боль не сравнится с тем, что испытывает этот совсем молодой, но столько испытавший за короткую свою жизнь паренек. Возможность связывать слова хоть как-то утратила себя после окончания рассказа, и Найл не смог выдавить даже простого «мне жаль», потому что он был поражен силой духа друга. Он был слаб эмоционально и физически в данный момент, не имел сил встать с кровати, но сила духа его оставляла без слов, да и не имела их вовсе для полного выражения восхищения ей. Блондин только собрался с мыслями, подобрав слова и уже готовясь произнести, как решетка, никогда ими не закрываемая и не имеющая особой пользы, с грохотом ударилась о стену от сильного толчка, привлекая внимание парней, и они, поворачивая головы, увидели четырех громил, с усмешками на лицах входящих в помещение. Найл сразу узнал обидчиков друга, всеми фибрами души ненавидимых им самим, а уж тем более шатеном, вскочил, отводя руку назад и не позволяя пробраться к лежащему парню, на глазах которого еще не просохли слезы, а морщинка меж его бровей залегла сильнее. Словно по щелчку пальцев двое из шайки Кензи среагировали и схватили ирландца, не давая и дернуться. Один как обычно вышел, устремляя взгляд на пока ничего не подозревающих охранников через весь зал от него, позволяя главарю без колебаний подойти к Томлинсону с чувством, будто все происходящее — обычное дело. Кензи вплотную подходит к поднявшемуся парню, произнося с ухмылкой на лице и с усмешкой в голосе фразу, и младший гадает, сколько времени он репетировал ее: — Подставляй задницу под член или бок под нож. После этих слов блондин дергается, получая удар в область живота от одного из держащих его, и на Луи накатывает злость. Он, не стыдясь покрасневших глаз, на которых уже не проступают слезы, смотрит прямо в глаза второго, темные, поблескивающие азартом и самому себе врученной победой в этой стычке, и, даже после того, как взгляд улавливает выглядывающий из бокового кармана головореза нож, сверкающий даже в этой не слишком хорошо освещенной комнате, произносит, чуть понизив голос: — Что, трахнешь меня прямо при друзьях? — О, не волнуйся, — самодовольная улыбка расползается на бледном лице главного, и весь вид говорит о чувстве победы, накатывающем на него. — Ты достанешься каждому. После услышанного Найла взяла злость, он сделал очередную попытку освободиться и увидел обращенное на него внимание старшего в повороте головы в его сторону, и в этот момент, когда зрачки шатена расширились от осознания того, что сейчас могут сделать с его другом, он перевел взгляд на сверкнувшего глазами блондина, готового принять вызов. И случилось многое. Язвительные слова Кензи в сторону ирландца остались неуслышанными на фоне слишком громкого характерного звука падения того, кто стоял на стреме, и каждый подумал, что охрана вот-вот зайдет в камеру и разгонит всех как сцепившихся щенков, но в дверях появился тот, кого ожидали увидеть меньше всего. И лишь Кензи удивился больше тому, что мужчина затянул с появлением, а не тому, что он вообще здесь оказался. Ненавистный ему силуэт откинул тень на полу, это лицо у него кулаки прямо чесались подправить, и рот только собрались покинуть какие-то язвительные словечки в сторону Стайлса, но его бесцеремонно перебил низкий голос. — Вечеринка закончена, проваливайте. Когда не на шутку озлобленный Кензи двинулся к мужчине, тот тоже пошел навстречу первому, и им довелось сделать лишь по паре шагов друг к другу в силу малого размера помещения. Оба направили свои взгляды в звереющие глаза напротив стоящего, и их не волновало уже ничего вокруг, только они сами. Как в замедленной съемке Луи увидел сжимающиеся кулаки Стайлса, его татуированные руки с проступающими на них венами и загаром, не сошедшим с кожи за долгое время пребывания здесь, а также тянущуюся к карману с ножом бледную руку Кензи. Тогда в шатене непонятно откуда взялась эта неповторимая ловкость, и он сделал шаг вперед, вырывая из еще не подцепивших пальцев нож, и через мгновение тот отлетает к стене от нехилого удара мужчины. Слышится крик охраны, все подобно крысам разбегаются, боясь быть схваченными охранной, Найла наконец отпускают, и он бросается к Томлинсону; человек, стоявший на стреме, и сплевывающий на пол кровь Кензи оказываются взяты охраной. Луи видит убивающий взгляд последнего, обращенный к ударившему его Стайлсу, и то, как мужчина спокойно покидает помещение, проходя мимо охранников и не получая в свой адрес ни слова, кроме проклинаний пострадавшего. Они старались не говорить об этом. Каждый понимал, что обоим требовалось время все обдумать. Когда один из них старался начать разговор, второй давал понять, что еще не время. Им было страшно. Впервые даже Найл не на шутку испугался и теперь старался вести себя как можно тише и незаметнее. Если раньше парень хоть как-то вступал в перепалки, чтобы дать знать, что вполне сможет постоять за себя и друга, то теперь он был тих. Но никто больше и не посмел приблизиться к ним, и, вероятнее всего, лишь из-за страха встретиться со Стайлсом. Луи действительно не понимает причины появления этого человека в тот день в то время в том месте. Его персона вызвала подобное внимание по неизвестным причинам. Он вовсе не взаимодействовал с этим мужчиной, даже не встречался с ним до этого случая и искренне не понимал, что ему нужно. Не станет же тот просто так вступаться за совершенно незнакомого человека, тем более в таком месте. В один из таких наполненных до сих пор продолжающейся тишиной и молчанием дней их привычную за последнюю неделю атмосферу разрушила очень неприятная обоим парням личность. Человек в черной форме заявился к ним под вечер, держа в руках дубинку, бьющую током. Едкое «привет, мальчики» обратило на себя внимание и заставило обоих переглянуться. На бэйджике блондин читает давно знакомое имя. Парни встают, и при сделавшем шаг в сторону шатена охраннике Найл заслоняет собой друга, не давая притронуться к нему. — Да брось, я в преимуществе. И у него есть кое-что мое. Непонятно откуда взявшаяся смелость Найла дала о себе знать, и из рукава его кофты почти беззвучно, чуть позвякивая, выглядывает и оказывается перехвачен пальцами тот самый нож, что Луи смог вовремя отнять у Кензи во время их недавней стычки со Стайлсом. Нож с щелчком раскладывается, из выемки в рукоятке выдвигается лезвие, и характерный звук отдается эхом в тишине небольшой комнатки. Заслоненный Луи поднимает брови, а вот брови охранника лишь слегка приподнимаются, показывая почти отсутствующее удивление. — А тебя недооценивают, малыш. — Поверь, оставаться тихоней целый год стоит того, чтобы однажды защитить друга. В груди Луи защемило. Даже лучшие друзья не заступались так за него, никто раньше не шел на такой риск ради его защиты. Сейчас, закрывая собой и готовясь в любой момент принять удар на себя, держа в руке строго запрещенное на этой территории оружие, ставя на кон в первую очередь свою жизнь — единственное, что осталось у них в этом месте, — и подвергая огромной опасности дальнейшее пребывание здесь, Найла не заботит ничего другое, лишь защита себя и своего друга. Луи восхищается смелости и верности этого паренька и понимает наконец свою бесполезность в данной ситуации. Он не может помочь никоим образом, у него нет даже чертовой заточки, так пригодившейся бы сейчас. — Какой же ты милый, — охранник крепче сжимает дубинку и нажимает на кнопку, пуская разряд по ней. Дубинка заходится треском, и не предвещающая ничего хорошего ухмылка расползается на небритом лице, когда образы скулящих от боли парней при контакте их тел с разрядом тока всплывают перед глазами. — Твоя прекрасная попка стоит вторая в списке после его, — он указывает оружием на стоящего позади шатена. Снова в противной ухмылке растягивается рот. — В очереди, чтобы отжарить обе. — Тогда для начала не забудь подставить свою, — и сразу после этих слов пред ногами парней валится на пол от удара по голове охранник, чье тело, как и лицо, получило свой долгожданный поцелуй с грязной холодной поверхностью.