Junior

      Как… тяжело… вспоминать.       Год.       Какой идет год?       Августовская ночь пахнет цветами, травой и магией. Воздух здесь едва не искрится магией: лепреконы, вейлы, волшебники, зачарованные мячи, обереги, безобидные игрушки, всем этим пропитан Дартмур и огромный ревущий стадион.       Стадион.       Разноцветные флаги сборных.       Белый клевер, зеленые лепреконы. Чёрно-красный снитч, крылатые вейлы. Белый… черно-красный… лепреконы… снитч…       Снитч, снитч, ради всего святого, давайте же, вон он, куда смотрят ловцы?!       Лепреконы. Ирландия. Он помнит. Он помнит. Ирландия. Родина лепреконов и земля клевера.       Он помнит.       Ирландия… играет с черно-красным снитчем. Пляшущие лепреконы разбиваются на фонтаны изумрудных искр от чарующих песен вейл. Болгария, конечно, Болгария, как он сразу не понял?       Воспоминания прорываются сквозь магический заслон медленно, словно вода сквозь давшую течь плотину. Ирландия играет с Болгарией. Ирлан…       Где он?       Который сейчас год?       Проклятые цепи заклятья все еще сдерживают его память, его волю, его силу, напоминают о ледяной пустоте, что ждет его снова, если он посмеет ослушаться — но август сладостно жарок и пьян, и в нем нет ни капли мертвенного холода.       Барти Крауч-младший срывает с себя Империус, как липкую паутину. У него не хватает сил, чтобы избавиться от него разом, и он высвобождает одно воспоминание за другим, пробираясь мучительно пустыми тропами лабиринта собственного разума, не позволяя себе даже представить, что услышит вот-вот так ненавистно родной голос, произносящий вновь так отчаянно знакомое слово, и всё окажется напрасным, и он снова забудет, снова, снова…       Вспышка: он говорит с Винки о лорде и Азкабане, и глупая эльфка плачет и просит его замолчать, но он так боится забыть, ведь отец вернется и обновит заклятье; и тогда высокородный маг Бартемий Крауч (младший), блестящий волшебник с незамутненной чистотой крови, на коленях молит собственную домовую эльфку напомнить ему об этом, когда он забудет.       Вспышка: чей-то хриплый голос по ту сторону одиночества, за стеной из чистого отчаяния, за дверьми последней надежды; ему Барти тоже, сбиваясь, из последних сил шепчет о лорде, о матери, об отце, о друзьях, о… о предательстве, хуже которого не может быть. Голос смеется дико и бешено, как смеялся бы самоубийца перед тем, как приставить палочку к собственному виску, и не отвечает больше.       Вспышка: белая, как снег, рука на его плече; награда, за которую они готовы равно убивать и умирать. Верность, которой нет иной цены, кроме гибельной пустоты под черным плащом дементора, за которую нет иной платы, кроме вечного будь оно проклято, будь оно благословенно не-смертия в камере в промерзшей крепости на острове в Северном море.       Вспышка, вспышка, вспышка; Бартемий Крауч выжигает ими собственное бессилие и, кажется, плачет, но этого никто не слышит в ревущем гуле стадиона. Империус — стены камеры, идущие трещинами; трещинами, которых никогда не было в Азкабане.       Теперь — есть.       Теперь — будут.       Пальцы едва слушаются, когда он смыкает их на чужой палочке, и это так тяжело, Мерлин, это так тяжело, как никогда прежде, но это — его воля. Это — его решение. Это — его выбор.       Его собственный.       Свободный.       — Отпусти меня, — кричит он, или шепчет, или не издает ни звука: отец всегда был сильным волшебником, а он еще слишком слаб, слишком, слишком слаб, чтобы вырваться полностью из пут заклятья подчинения и магии Винки…       Но они, эти жалкие отродья в масках-черепах, палят заклинаниями в кого попало и веселятся, крича имя лорда, словно еще один лозунг из тех, что выкрикивали часом раньше пьяные дураки в рядах зрителей. Тринадцать лет назад все они трусливо лизали сапоги министерским аврорам, чтобы только изловчиться и не вдохнуть ни разу солоно-мертвый запах Северного моря. Тринадцать лет назад они продали своего господина, спасая собственные шкуры от расплаты за поражение, а теперь, едва почувствовав безнаказанность, вновь возносят ему хвалу.       Вечная верность — такая теперь ей цена?       Бартемий Крауч отплевывает на горелую траву рвоту пополам с желчью. Винки причитает рядом с извинениями, но смолкает, едва он поднимает на нее взгляд.       — Я убью этих подонков, — шипит Крауч сквозь зубы, — отпусти меня, я убью их всех, я убью их!       — Мастер Барти, мастер Барти, Винки не может…       — Я приказываю тебе!       Эльфка испуганно прижимает длинные уши, пока Бартемий Крауч вновь становится собой.       Злость, чистая, незамутненная злость — её удушливым дымом теперь пропитан августовский Дартмур, её неистовое пламя обращает прахом то, что прежде казалось неколебимым. Последние липкие нити проклятья Империус рвутся, когда Бартемий поднимает дрожащую руку с палочкой вверх.       Трусливым ублюдкам пора вспомнить, кому принадлежат их жизни.       И Барти Крауч кричит, до хрипа, до слез и немоты, и чужая палочка в его пальцах вспыхивает невыносимо ярко — прежде чем на жирных углях небес впервые за тринадцать лет вновь загорается Черная Метка.

***

      На то, чтобы вспомнить жизнь без вечного безразличия, уходит немало.       Отец и Винки, устало-сухое «Imperio» и дрожащее «мастер Барти», исчезают в прошлом, в мутном дурмане порабощающего заклятья. Барти Крауч-младший снова ходит среди людей, учится улыбаться, хмуриться и говорить, как люди. Не так-то легко, после этих долгих тринадцати лет.       Но он нужен лорду, и он выполнит любой его приказ.       Барти помнит его голос — от него остался только голос; тринадцать лет Барти Крауч жил, чтобы услышать его снова. Тринадцать лет повторял себе собственную присягу верности лорду, пока она не врезалась в его память крепче стертого Азкабаном имени матери: даже стылое дыхание пустоты, сводящее с ума любого осужденного на безумие, не могло коснуться её.       Барти немного рад тому, что у Аластора Грюма тоже не всё в порядке с рассудком — по общепринятым меркам. С обликом чокнутого аврора он должен справиться. Вот с нормальным человеком было бы сложнее. Бартемий Крауч-младший не имел привычки спасаться иллюзиями: он вышел из Азкабана другим, и еще более другим — из рабства.       Теперь у него есть более чем уважительная причина ненавидеть слово «Imperio». Ему придется быть учителем, размышляет Барти; придется знакомить студентов с Непростительными. С заклятьем Империус.       Барти взмахивает палочкой и бормочет это проклятое слово. Приблудившаяся к заброшенному дому кошка нервно дергает хвостом, но спустя несколько секунд борьбы — сказывается усталость и сомнения — послушно ластится к ногам. Барти отпихивает ее носком сапога и снимает заклятье. У него появляется непреодолимое желание отшвырнуть палочку и вымыть руки.       Он был блестящим волшебником до Азкабана, пытается напомнить себе Барти, и остался им после; силы вернутся, а воля… ее не сломили даже дементоры, даже двенадцать лет магического контроля, коверкающего разум. Забавно: война стерла разницу между людьми лорда и их противниками, все они теперь применяют Непростительные, все они теперь не гнушаются убивать без суда и превращать собственных детей в рабов. Во имя великой цели, как Бартемий Крауч. Или во имя собственных желаний, как Бартемий Крауч.       В конце концов, есть ли разница?       Он уже не уверен.       Он не уверен, что в нем осталось что-то, способное ее различить.       Голос, молчавший тринадцать лет, шепчет ему, что он все еще жив. Барти не уверен, правда ли это; в нем нет ничего, кроме пустоты, даже ненависть внутри него вспыхивает и угасает снова в сером безразличии мертвых воспоминаний. Голос просит довериться ему, как раньше, но после двенадцати лет существования в виде окклюменционной личины Барти может только догадываться о том, как выглядит нечто вроде «доверия». Ему придется поработать над условиями своего вымышленного «я», чтобы позволить доверию существовать.       Тогда голос напоминает ему о долге.       Барти поднимается со ступеней скрипучего крыльца особняка Риддлов и возвращается в дом.