Junior

      Ему не стоило возвращаться в этот дом.       Защитные чары развеялись, как и простые зачарования, те, что держали тепло, те, что заставляли камин зажигаться при появлении гостя, те, что скрывали тайники и оставленные артефакты. Только в фоновой магии, накопленной за долгое время, остался прежний импринт, но и тот угасал, чтобы раствориться полностью спустя неделю или месяц. Без хозяина это место казалось чужим, мертвым, и эта мертвая неподвижная тишина жглась в горле безо всякого волшебства.       Барти сглотнул ее, как сглатывают боль. Прошел по коридору в кабинет — из дверного проема слабо пробивался свет, порожденный чужой, неправильной магией.       Белла не обернулась на звук его шагов, и Барти не произнес ни слова, подойдя к ней. На столе перед волшебницей стояла небольшая золотая чаша — Барти ощутил заключенную в ней магическую силу, еще не коснувшись палочки; вглядевшись, он рассмотрел очертания барсучьей морды на внешней стороне кубка.       И от него веяло Темнейшей магией, как от медальона Слизерина.       — Я не знаю, как его пробудить, — сказала Белла. Ее ладонь была перепачкана в крови; на столе виднелись темные капли.       — Я видел похожую вещь, — хрипло произнес Барти. В голове все еще звенели фейерверки, до сих пор сверкающие над Трафальгарской площадью; собственный голос звучал в тишине слишком неверно и странно. — Но я не знаю, что это. На самом деле. Он не сказал мне.       Белла коротко, резко выдохнула.       — Это крестраж.       Слово показалось знакомым, будто он встречал его когда-то давно, очень давно, в прошлой жизни — может быть, в Хогвартсе, в одной из бесчисленных прочитанных книг.       — Крестраж, — повторил Барти.       — Предмет, который принимает две жертвы, — сказала Белла. — Жертву плоти и жертву духа. Волшебник может наделить объект свойством хранить частицу своей души. Разделить себя на части.       Условное бессмертие.       Он понял.       Глаза Тома Риддла, следящие за ним из створок медальона Слизерина. Ощущение живого в том, что никогда не должно было быть живым. В другое время он бы рассмеялся — Риддл снова его провел, даже оставляя подсказку за подсказкой, даже не стараясь скрывать свою великую тайну как следует.       Барти коснулся чаши — не палочкой, голыми руками, наплевав на осторожность; магия опасно вспыхнула вокруг, зашепталась неслышно — и утихла снова. Чужая сила разлилась в крови, признав его союзником, но и только.       Это была его сила. Ее невозможно было спутать ни с чем; она обняла невидимой прохладной завесой, поманила за собой — в черную озерную глубину, которую в первый раз в жизни стало можно пройти насквозь.       За ней ничего не было.       Барти позвал — сфокусировав всю свою магию в чаше в своих ладонях. Позвал — по имени, не заботясь о титулах и приличиях.       Крестраж молчал.       — Он никогда… не оставлял инструкций, — хрипло сказала Белла. Она не смотрела на него, и Барти был благодарен ей за это. — Никогда не говорил о крестражах. Хотя знал, что я догадалась.       Библиотека Блэков — один из старейших источников знаний о Темных искусствах в современной Британии. Должно быть, она хранила обрывки информации о запретной магии крестражей, о которой невозможно было ничего разыскать даже в колоссальной библиотеке Хогвартса.       — Я видел другой похожий артефакт. Медальон Слизерина. — Барти осторожно поставил чашу на стол; пьянящее темное волшебство разочарованно кольнуло кончики пальцев, покидая его. — Я не знал, что это… не догадался, когда он показал мне… но медальон был живым. Я имею в виду — он говорил со мной.       Белла молчала. Пряди безупречно черных волос упали на ее лицо; она не шевельнулась, чтобы убрать их.       — Как его пробудить? — спросил Барти. — Он отправил меня к тебе, он знал, что тебе известен способ; как его пробудить?       — Я не знаю, — сказала Белла. Взмахнула палочкой, стирая кровь со стола и со своей ладони; от хлесткого выплеска волшебства чуть слышным звоном вздрогнули стекла. — Он обожал свои чертовы загадки.       Барти сжал пальцы на древке своей палочки. Кедр едва ощутимо потеплел в ладони, отозвался знакомой чистой энергией магического проводника, не замутненной ни Темной, ни Светлой магией.       — Тебе придется рассказать мне всё, что тебе известно о крестражах. И заодно всё, что ты уже попробовала.       Возможно — не дожидаясь ответа, Барти поднял палочку — он сумеет придумать что-нибудь еще.       Чаша Пенелопы Пуффендуй превращала кровь в вино, а вино — в воду. Вряд ли она была предназначена для этого своей создательницей, но последний ее владелец был любителем странных загадок и дурных шуток.       Если это — последнее, что останется им на память от Тома Риддла, то это самое бесполезное наследство на свете. Барти устало потер глаза; кажется, за окном уже начинало светлеть заново, но всё, что они нашли в опустевшем доме — это десятки давным-давно забытых писем, рабочие записи, ни одна из которых не касалась бессмертия или пророчества, и крестраж, который отказывался выполнять свою работу. Был бы жив Регулус, он бы провел их в библиотеку Блэков, нашел для них те книги, что когда-то читала Белла — но Рег был мертв, как и погибший от руки лорда Орион, а дом на площади Гриммо опечатан защитными чарами — столь надежными, что даже дочери Блэков не было туда дороги.       Поблекшая Метка на руке все так же была безмолвной и мертвой. Остаточная магия в ней была ничтожна — только полноценная экспертиза и могла ее выявить, но Барти верил отчетам. Чему еще им оставалось верить?       — Если он жив, — медленно сказал Барти, мучительно пытаясь сложить рассыпающиеся слова десятка языков в ускользающий английский, — крестраж не проснется. Но если бы… если бы это была ловушка… это было бы в отчете, я бы знал. Август бы знал, если бы мой уровень доступа оказался недостаточным. Он бы уже вызвал меня.       Нервные, быстрые шаги Беллы, метавшейся из одного угла комнаты в другой, затихли где-то за его спиной.       — Или… — мягко, словно пантера, мурлыкнула Белла. Барти заставил себя открыть глаза и снова уставиться на равнодушно поблескивающий золотыми глазами барсука крестраж.       Или ловушка была столь совершенна, что…       — Или никто не знал. Никто, кроме Дамблдора.       — И Поттеров. — В одно мгновение ее голос стал хлестким, как кнут. — Их дом, их ребенок, их Фиделиус. Они должны были знать.       И Поттеров, мысленно согласился Барти. Не то чтобы теперь это имело значение. Мертвецов не допросишь.       Как будто что-либо вообще еще имело значение.       Злость, просыпавшаяся в нем, была страшней любой другой, что он испытывал раньше.       Он не мертв, должен был сказать Барти ледяным лезвиям, прораставшим в его груди. Он не мертв, а то, что мы собираемся сделать, — самоубийство. Он знал это не хуже Беллы, знал это не хуже Лестрейнджей, пытавшихся сейчас подступиться к оцепленной Годриковой лощине. Он должен был сказать это своей одержимой злости, подчинить ее себе и вернуться в Министерство; это было бы правильно. Благоразумно.       Он вышвырнул всю эту чушь прочь, едва подумав о ней.       Ледяные лезвия вошли так глубоко, что каждый вдох отдавался холодом. Барти обернулся, чтобы встретиться с демоном по имени Беллатриса лицом к лицу, и в ее глазах увидел отражение силы, которая заставляла древко палочки трещать от ненависти, переплавленной в магию.       — Я свяжусь с Августом, — сказал Барти, поднимаясь из-за стола. — У него должны быть идеи, как добраться до Лонгботтомов. По поводу крестража…       Белла подняла чашу со стола. Ее пальцы незаметно скользнули по безупречной золотой кромке — бережно, словно прикасаясь к живому.       — Он не доверил крестраж тебе, — шепнула Белла. Палочка лежала неподвижно в ее правой ладони — ощерившаяся звериным оскалом, всегда готовая к бою.       Барти посмотрел ведьме в глаза.       Он не знал, почему. Может быть, лорд не доверял ему. Может быть, он не заслужил. Может быть, Риддл сомневался, что девятнадцатилетний мальчишка сумеет защитить его крестраж как полагается.       — Я доверяю ему. Если он не сказал мне, значит, на то была причина.       Произнести это вслух было проще, чем признать это правдой.       — Не говори мне, где спрячешь крестраж, но спрячь его как можно скорее. — Он видел слишком много допросов, чтобы рисковать подобным образом. Предателей всегда допрашивали с особым пристрастием. — Я отыщу Августа.       Белла с сомнением склонила голову; черные пряди вновь упали ей на лицо.       — Уверен, что он поможет? — в ее голосе не было сомнений, только расчетливая острота стали, но Барти кивнул, не колебаясь. Старая шутка про Невыразимцев всплыла в памяти, но он не нашел в себе сил на смешок.       Слова самого Августа о верности и доверии он вспомнил чуть позже — когда аппарировал.       Руквуд не стал рисковать подобными беседами в Министерстве. Барти пришлось забиться в какую-то магловскую подворотню в центре Лондона, растратив силы на еще несколько аппараций; по счастью, Метку все еще можно было использовать как доказательство собственной личности, и Август, увидев блеклую татуировку, кивнул и опустил палочку.       Невыразимцам не была известна судьба Темного лорда. Скорее всего, сказал Август, Британия больше никогда не услышит о человеке, чье имя боятся называть даже после его смерти.       Барти моргнул.       — Он жив. Он должен быть жив.       — Потому что он сказал тебе, что бессмертен? — спросил Август. Он улыбнулся по старой привычке, но эта улыбка была словно магловские фотографии — бесцветная копия настоящей.       Возможно, он не знал про крестражи.       — Если бы он не был бессмертен, его бы уже убили, — Барти оглянулся. — И все его предосторожности на случай смерти… Лондон бы уже взлетел на воздух.       Август смотрел на него все так же выжидающе. С едва различимым сочувствием, почти невидимым за пеленой безразличной усталости.       — Предварительная экспертиза заключила, что Тот-Кого-Нельзя-Называть погиб от отраженного Смертельного заклятия, — произнес Невыразимец. — Тело Лили Поттер лежало у колыбели. Полагают, что она сделала осознанный выбор пытаться защитить своего сына до самой смерти, и она выполнила свою часть обязательства. Законы магии выполнили вторую. А он… должно быть, слишком торопился. Или не счел такую жертву достойной магического обряда, ведь это не самосожжение в Адском пламени…       Барти резко встряхнул головой.       — Обряд жертвенной защиты не объясняет исчезновения тела. И не объясняет взрыва, снесшего половину второго этажа.       Август был милосерден — он не позволял себе ложной надежды. Он промолчал, не считая нужным пояснять очевидное; взрыву и исчезновению тела могла найтись тысяча объяснений, от сработавших защитных амулетов и чар до специализированных портключей. Что до Лондона…       Ледяные лезвия кольнули горло.       — Мне жаль, — сказал Август. Барти почти стошнило от этих слов, омерзительно искренних и отвратительно лишних.       Он отвернулся, выглянул из подворотни на улицу. Люди — маглы — только покидали свои дома, увлеченные своими ноябрьскими заботами и мелким дождем, смешанным с пронизывающим английским ветром. Первое… нет, уже второе ноября наступило, не заметив чужого отсутствия.       Отсюда трудно было разглядеть Парламент — только башня Биг-Бена высилась над крышами домов, равнодушно отсчитывая новое время.       «Многие из моих желаний совершенно очевидны».       Барти оперся ладонью о холодную, влажную кирпичную стену. Наверное, ему стоило бы рассмеяться, что даже сейчас Том Риддл ухитряется выставить его круглым дураком, и он попытался, потому что рядом был Август, и Август заслуживал не видеть его постыдную, личную слабость, но у него не получилось.       Просто не получилось.       Все они, даже самые опытные и самые мудрые, даже сам Дамблдор свято верил в то, что лорд Волдеморт являет собой зло воплощенное, и, наверное, мог предположить, что бомба под Лондоном — или ее аналог — существует. Наверное, это было тем, что они все когда-то согласились предположить, а потом забыли, как глупо это звучит на самом деле.       Том Риддл слишком хорошо разыграл свою карту безумца, который делает, что хочет. Так хорошо, что ему поверили даже ближайшие сторонники.       Цирковой фокус.       Он даже это не пытался скрывать.       Барти вытер слезы. Он слишком устал для окклюменции, слишком устал для самоконтроля. Августу придется увидеть всё это, но Барти не сумел найти в себе сил на стыд — его съела эта одержимая, выжегшая ему нутро злость. Наверное, в нем больше ничего не осталось. Или ничего из того, что еще имело значение.       Неважно. Этого хватит.       — Лонгботтомы, — глухо сказал Барти, не оборачиваясь. — Даже если он мертв… я должен знать, что с ним стало.       — Не вздумай. Лонгботтомы — национальные герои, выжившие, символ всей Британии; если ты…       — Плевать на Британию.       Барти развернулся. Ему было всё равно, что увидит Август в его глазах — слезы, или вину, или то, из чего он сейчас мог бы сотворить три Смертельных заклятия разом, и еще, и еще, пока его палочка не треснула бы от прошедшей сквозь нее ненависти и не превратилась бы в два обугленных обломка.       — Помоги мне до них добраться, — сказал девятнадцатилетний волшебник, только что потерявший кого-то очень близкого. — Я поклянусь своей кровью, возьму на себя любой долг, неважно, чего ты захочешь. Помоги мне добраться до Лонгботтомов.       Август Руквуд, сорокалетний Невыразимец, посмотрел на него с уже почти потерявшей цвет безнадежной усталостью.       Наверное, Барти мог бы заставить себя переступить через гордость — что она значила теперь. Мог бы заставить себя просить его о помощи, словно недостаточно было того, что Август видел его настоящим — видел его боль, которую он больше всего на свете хотел скрыть ото всех, видел его вину и его ненависть, без окклюменционных барьеров, что могли бы защитить его, без лжи и притворства.       Даже Невыразимцы были не лишены милосердия. Август не заставил его просить.

***

      Допросы больше почти не проводили. Всех, кому не посчастливилось оказаться по другую сторону баррикад, отправляли в Азкабан без промедления — без допроса, иногда и без суда, и уж точно без права на оправдание. До тех пор, пока естественный закон Визенгамота не взял своё.       Барти настаивал на высшей мере до последнего, даже когда Малфой предоставил свидетелей того, что всё это время он находился под заклятием Империус. Без сомнения, Люциус вложил в поддельное алиби немалую часть богатств своего Дома; следователям понадобилось несколько длительных легилименционных сессий, чтобы выявить признаки фальшивых воспоминаний. Конечно же, их не внесли в протокол — Визенгамот не мог позволить себе потерять Дом Малфоев. Слишком много Древних и Древнейших родов уже погибло или было обречено погибнуть в Азкабане.       Люциус был первым, кто понял, что с ноября восемьдесят первого года верность потеряла прежнюю ценность. За ним последовали и другие — Нотт, Эйвери, Кэрроу, Макнейр; вероятно, Визенгамот согласился бы помиловать даже Лестрейнджей, если бы те предложили достаточно взамен. Сириусу Блэку, спешно обвиненному в предательстве Поттеров, не дали даже суда. Барти согласился с приговором, не медля ни секунды; Блэку просто не повезло оказаться не в том месте не в то время, хотя жизнь Петтигрю вряд ли стоила мучительной смерти Блэка в Азкабане. Сам Петтигрю совершил, наверное, второй самый благоразумный поступок за всю историю шайки Мародеров — исчез, не оставив ни единого следа, кроме отрезанного пальца.       От всемогущего круга Пожирателей смерти, державших в страхе всю Британию, не осталось почти ничего. Раздробленные осколки, разбросанные по Британии — предатели, беглецы, отчаявшиеся преступники и убийцы. Авроры отлавливали их поодиночке — одного за другим. Темный лорд исчез, и этого хватило, чтобы закончить войну в тот же день.       Всё остальное было просто… бюрократией.       Август зашел в кабинет, как обычно, постучав и даже не попытавшись дождаться ответа. Барти, не здороваясь, продемонстрировал ему пергамент с печатью Визенгамота.       — Долохов арестован. Приговор вынесен еще до суда.       — Пожирателей смерти на свободе осталось не так и много, — заметил Руквуд. Работы у Отдела тайн поубавилось с начала ноября, и Руквуд снова начал отдаленно напоминать себя.       Барти положил пергамент на стол.       — Больше, чем мне бы хотелось, — коротко отозвался он.       Август, не ответив, молча протянул ему запечатанный конверт. Барти коснулся его и вздрогнул от резко кольнувшей пальцы боли: защитные чары взяли плату его кровью; теперь содержимое конверта мог прочесть он один.       — Игорь отказался, — сказал Август. Он предупреждал, что так и будет; Каркарову не было свойственно рисковать ради мертвецов, а охота на Лонгботтомов была не просто рискованной операцией — скорее, самоубийством. — Осторожней там, Барти.       Барти поднял взгляд от конверта, чтобы посмотреть Руквуду в глаза.       — Спасибо.       Он не нашел, что еще мог бы сказать. Наверное, и Август тоже — Невыразимец кивнул на прощание и вышел из кабинета, оставив его наедине с запечатанным конвертом. Барти вскрыл его, едва закрылась дверь.       Текст был коротким, всего лишь указание адреса, даты и некоторых защитных чар. Чернила растворились, едва он дочитал до конца, и записка вместе с конвертом тут же самоуничтожилась заранее подготовленным Эванеско. Август никогда не оставлял улик.       Людей убивает не недостаток магической силы или нехватка мастерства — этот секрет Барти выучил давно, еще в первое время своего сотрудничества с Пожирателями. Людей убивает халатность. Совершенная по неосторожности мелкая, глупая ошибка.       Если Август был прав, Фрэнку и Алисе Лонгботтомам в скором времени предстояло вспомнить об этом.       Руди сказал — будет быстро. В самом деле было быстро; пожалуй, Барти даже зря потратил кровь на родовую магию, чтобы обезвредить некоторые из защитных заклятий — его дальнее кровное родство с Лонгботтомами все же принесло пользу — но они бы справились и так.       Наверное, в другое время Барти ощутил бы… некоторое разочарование. Лонгботтомы были одними из лучших авроров, героями всей страны, отправившими в Азкабан или на тот свет не меньше Темных волшебников, чем Аластор Грюм. Они едва успели отразить несколько заклятий, прежде чем всё закончилось.       Так обычно и происходило во время терактов Лестрейнджей. Поэтому Долохов и не любил с ними работать, зачастую это мало напоминало дуэли и гораздо больше походило на обыкновенное, ничем не примечательное убийство безоружных. Скучно. Коротко.       Конечно, поэтому Лестрейнджам и не было равных в эффективности.       Барти бросил маскировочную завесу на окна — Руди вернулся ко входу, чтобы восстановить хотя бы видимость существования защитных чар по периметру дома. Работа заняла чуть больше минуты, потом Барти снял собственную маскировку. Она уже была ни к чему.       Фрэнк смотрел на него, не отводя взгляда, до тех самых пор, пока Басти не снял с Лонгботтомов Квиетус.       — В самом деле? — спросил Фрэнк. Почти брезгливо, со странным болезненным недоверием, словно ему и впрямь было дело до сына будущего Министра магии. — Как давно?       — С самого начала, — равнодушно ответил Барти. В Министерстве их учили не разговаривать с пленниками на допросах, но уроки окклюменции не прошли зря. Теперь ему было всё равно.       Фрэнк произнес что-то еще, обращаясь к нему, но фразы рассыпались на ничего не значащие слова, на бессмысленные абстрактные морфемы. Барти пропустил их сквозь себя, как шум магловских автомобилей.       Злость, спавшая в нем с раннего утра первого ноября, стиснула ему горло ледяными когтями. Он хотел поверить в то, что люди перед ним были виновны в рождении этой злости, и поверить было легко. Стократ легче, чем в вину той безымянной ведьмы, в дом которой когда-то привел его Том Риддл. Он знал, что это ложь; что ни пять, ни пятнадцать Круцио не заставят его дышать, как прежде — не чувствуя в каждом вдохе онемевшей пустоты, отзывающейся мертвым беззвучием там, где магический контракт сшил его душу с чужой душой; он знал это уже сейчас.       Ничто из этого не имело значения.       Магия Беллы рядом клубилась, как жар разгорающегося инферно. Она задала первый вопрос; Барти взглянул на циферблат настенных часов. Стрелки показывали один пополуночи.       Он бы сказал, что у них было около восьми часов.