Junior

      В небольшой комнате было почти идеально пусто: здесь был стол с двумя стульями по обе стороны; стеклянный графин с водой, пустые чашки из неполного чайного сервиза. Человек напротив ждал, пока Барти не опустится на свое место, прежде чем занять стул напротив: хоть они и были знакомы по многочисленным званым вечерам родов Визенгамота, негласные правила приличий не позволяли полукровке занять свое место прежде наследника Древнейшего Дома.       — Здесь довольно пусто, мистер Руквуд, — усмехнулся Барти, усаживаясь за стол, — вы настолько в меня не верите?       Волшебник напротив искренне и заразительно рассмеялся и, изящно миновав обязательные церемонные вопросы, коснулся чашек палочкой — те наполнились горячим и ароматным чаем. Барти, мгновенно поняв намек, признательно кивнул: его собеседник был сыт по горло рабочим официозом.       Пожалуй, из всех сотрудников Министерства только Августу Руквуду и могло сойти это с рук.       Пару раз Руквуда встречали как гостя в особняке Краучей, но Барти видел его довольно часто — не только на публичных слушаниях Визенгамота, на которые иногда брал Барти отец, но и на куда менее официальных и куда более закрытых встречах. Чистокровные волшебники, высокопоставленные чиновники Министерства и представители Визенгамота по меньшей мере знали имя Августа Руквуда, а чаще всего — держали его в кругу хороших знакомых. В отцовском отделе Руквуд отвечал за учет и сохранность конфискованных магических артефактов, но это никак не могло объяснить его аномальную популярность, и в итоге Барти просто признал, что у Руквуда несомненный талант располагать к себе нужных людей. Смешливый бородач, нисколько не походивший ни на чопорного чиновника, ни на безупречного представителя чистокровного рода, казался неуместным ровно до тех пор, пока не вступал в разговор.       — Вовсе нет, — с обаятельной улыбкой отозвался Руквуд, — но если бы я позвал вас к себе домой, мистер Крауч, я уверен, в моем рабочем контракте нашелся бы запрещающий это пункт.       Знаменитая бюрократия Министерства. Классические шутки не старели со времен Основателей, и Барти, помедлив мгновение, все-таки фыркнул.       — Вы занимались окклюменцией раньше? — беззаботно полюбопытствовал Руквуд, заняв стул напротив.       — Я уверен, что отец сообщил вам степень моей некомпетентности в данной области. — Если полукровка Руквуд мог позволить себе слегка преступить грань приличий, то статус обязывал Барти станцевать на ней фокстрот. Конечно, такое тоже было допустимо только здесь и сейчас, но он был уверен, что его будущий наставник это оценит. — Но, строго между нами, я… интересовался. Совсем немного.       Окклюменции не учат в Хогвартсе. Учат — основам — в аврорате и при поступлении в некоторые отделы Министерства, но этого мало, и Барти отлично это понимал. Тот факт, что он является сыном главы Отдела магического правопорядка и кандидата на должность Министра магии, не оставляет ему выбора: он должен стать более-менее сносным окклюментом к моменту своего совершеннолетия или исчезнуть из Британии.       Британия ему нравилась. Окклюменция ему не нравилась, потому что она оказалась чертовски трудной и непонятной, едва ли не хуже прорицаний, но с этим пришлось смириться: он бы занялся ее изучением и сам, потому что только полный дурак не обеспечит себя хотя бы некоторой защитой от вторжения в разум. Жаль, по книгам этому совершенно невозможно научиться. Он уже попробовал.       — Вы идете на двенадцать СОВ? — Руквуд с любопытством вертел в пальцах печенье. Барти кивнул с легкой усмешкой: интересно, откуда это ему известно. — И вдобавок занялись самостоятельным изучением окклюменции?       — У меня широкий круг интересов, — невинно откликнулся Барти. Руквуд хмыкнул, не скрывая необидной понимающей усмешки.       — Тогда я не буду отнимать ваше время, мистер Крауч. — Усмешка стерлась с его лица мгновением позже — словно провели ластиком; Барти, не справившись со столь резкой переменой тона, сморгнул мимолетное безмолвное удивление. — Я хотел бы увидеть, что вы уже умеете, и после этого можно будет сказать, над чем вам требуется работать дальше. Мне придется применить на вас легилименцию, но обещаю, что не стану заглядывать в вашу память намеренно.       — Мне придется попросить вас гарантировать это, — в тон ему отозвался Барти — без тени удивления или возмущения. В конце концов, как еще учиться окклюменции? — Надеюсь, вы понимаете, мистер Руквуд.       В ответ ему смешливый бородач быстро начертил кончиком палочки на столе замысловатый символ. Спустя полсекунды тот вспыхнул ровным голубым свечением полноценной магической печати.       Барти знал этот символ. Это была печать девятого уровня.       Печать Отдела тайн.       Он поднял глаза, ни говоря ни слова. Вот почему отец предпочел иметь дело с Руквудом, а не частным преподавателем, согласным на стирание памяти после каждого сеанса легилименции. И вот почему волшебник-полукровка пользовался подобным вниманием у лордов Визенгамота. Всё дело в миниатюрном магическом чертеже, сияющем на столе перед ним.       Даже как-то до обидного просто.       — Понимаю, — медленно произнес Барти. Все Невыразимцы приносят Нерушимый Обет, а Нерушимый Обет аннулирует любой противоречащий ему магический контракт. Даже если бы он вынудил Руквуда поклясться своей кровью, это попросту не имело бы значения: магия Обета при необходимости лишила бы клятву всякой силы. — Если мы не можем верить Невыразимцам, то кому же тогда верить?.. Что же, мистер Руквуд, считайте, что вы меня убедили.       Руквуд провел над печатью ладонью, и та исчезла, не оставив и следа.       — Вас я всего лишь попрошу о молчании, — с едва заметной тенью улыбки сказал он. — Готовы?       Глубокий вдох.       Небо — огромное, лазурное, безграничное; не знающее о государствах и их мелочных склоках, не помнящее ни подвигов, ни преступлений; его сияющий ветер поднимется над Гольфстримом и коснется Британии, чтобы вскрикнуть грозой над Северным морем…       Выдох.       — Готов, — сказал пятнадцатилетний волшебник, не помня ни собственного имени, ни обязательств перед ним; не помня ничего, кроме морского ветра, ждущего его на выходе из Ферт-оф-Форта, ветра, от которого даже антипогодные чары на метле и одежде спасали едва-едва.       Ветер коснулся его чужим шепотом: Legilimens.       — О, — голос Августа Руквуда чуть потеплел, — так вы еще и любите квиддич.       Небо над Ферт-оф-Фортом распалось на тысячи сверкающих осколков. Барти встряхнул головой, пытаясь прогнать странное ощущение, но на смену дезориентации и впившейся в виски головной боли мгновенно пришло другое чувство.       — Простите.       Руквуд смотрел на него так же внимательно и дружелюбно.       — Я видел гораздо худшие попытки. Попробуйте еще раз, — спокойно предложил он. Барти мельком подумал, что слова ободрения унизительней этих еще надо было постараться найти. — Я вижу, что вам знакомы некоторые основы окклюменционной медитации. Попробуйте запомнить момент, когда ваше сопротивление ломается. Когда вы сможете с точностью определять, когда именно ваш разум поддается вторжению, перейдем к технике.       Барти постарался выбросить из головы «худшие попытки». Получилось так себе, но пришлось кивнуть. Пришлось снова сделать вдох и на выдохе попытаться забыть обо всем, кроме неба над Ферт-оф-Фортом — воспоминания, ставшего его единственным более-менее сносным окклюменционным барьером.       — Legilimens, — сказал Август Руквуд.

***

      Все знают, что в этом году Кубок Школы будет за Слизерином.       Первый матч с Гриффиндором — в сентябре, команды еще не вошли в ритм тренировок, а игра уже совсем рядом: Барти на пару с Регом пришлось постараться, чтобы продавить у МакГонагалл подпись на столь ранний матч. В Хогвартсе непривычно тихо без завываний Сириуса, безуспешно пытающегося изобразить High Voltage, и без громких задиристых шуток Джеймса: Мародеры закончили Хогвартс этим летом.       Время реванша.       Барти невинно улыбается в глаза строгому гриффиндорскому декану: мы ведь хотим укрепить дружеский дух соревнования, профессор МакГонагалл, чем раньше начнется сезон, тем проще будет новым игрокам Гриффиндора влиться в команду, правда? Может, найдется даже замена «золотому ловцу», как знать?       У Пуффендуя очень слаженная команда в этом году, задумчиво говорит Рег, когда они выходят из кабинета декана, получив заветную подпись. Барти с легкой иронией выгибает бровь: лучше нашей?       Смеются они вместе.       Барти пятнадцать, и он разгадал величайшую тайну: чтобы быть лучшим, тебе вовсе необязательно быть совершенным волшебником, не знающим промаха ловцом или безупречным окклюментом. Ты можешь быть сколь угодно плох в любом из этих занятий, это не имеет значения, пока ты будешь немножечко лучше всех остальных.       Ни на одном из семи курсов Хогвартса нет ученика, способного обойти его в учебе, и к тому же теперь он — староста факультета. Это значит, что если какой-то кретин-слизеринец решит пойти по стопам Мародеров и лишить свой факультет уймы баллов бессмысленной идиотской выходкой, Барти превратит его жизнь в ад. Все в Слизерине отлично это понимают. К тому же, вряд ли кому-то хочется новых Мародеров в Хогвартсе; ученики слегка подустали от бесконечной войны с директорскими любимчиками. Как будто мало войны, идущей за стенами школьного замка.       Сентябрьский матч Гриффиндор проигрывает почти вчистую. До самого отбоя в коридорах гремит музыка, и Барти, едва пряча усмешку, соглашается на потерю двадцати баллов: по сравнению с баллами, которые они получили за матч, это пустяки.       — Мистер Крауч! Вы же староста! — возмущенно пищит ему профессор Флитвик.       — Профессор, — с не меньшим возмущением кричит ему в ответ Барти, — но ведь сейчас же будет соло!       Из каждого угла оглушительно гремит Machine Head. Все семь курсов знают наизусть каждую ноту альбома, и когда в горячечный ритм первого трека врывается бушующее клавишное соло, в коридорах замирают не только ученики — даже сам профессор Флитвик.       Когда последняя нота Highway Star затихает, Барти мягко взмахивает палочкой, развеивая развешанные по коридорам замка репродукторные чары. В гостиной Слизерина, конечно, они останутся, но гостиную опечатали Квиетусом сразу после матча, поэтому Мерлин с ней.       Профессор Флитвик неподвижно смотрит во двор поверх широкого подоконника.       — Сколько с вас сняли?       Барти косится на него.       — Двадцать.       — Двадцать баллов Слизерину, — вздыхает Флитвик, — нельзя наказывать учеников за любовь к искусству. Только директору…       — Ни слова, — клятвенно обещает Барти.

***

      Пустая комната, наполненные чаем чашки, дежурные вопросы о прошедшей неделе. Барти еще только начинал чувствовать подступающую усталость, но Август едва ее скрывал: на Отдел тайн пришлось немало давления; аврорат требовал выдать боевые артефакты для использования против Пожирателей смерти. Барти знал об этом, потому что большая часть этих требований была подписана рукой Бартемия Крауча.       И еще приближался очередной дождливый ноябрь, пророчивший долгую, дождливую и серую зиму. Небо над Ферт-оф-Фортом казалось теперь единственным спасением от вездесущей английской серости.       — Перерыв, — сказал Август. — Хороший блок, Барти. Ты много работал.       Барти сдержанно поблагодарил за похвалу. Радости от нее он почти не ощутил: впереди было еще очень, очень много работы, но ему, конечно, всё равно было приятно. В Хогвартсе и дома все уже привыкли, что Барти Крауч всегда оказывается впереди, и он терпеть не мог, что это принималось как должное или как не требующий никаких усилий талант. Когда у него спрашивали о талантах, он называл только один: родовую способность к языкам, свойственную всем Краучам. Других у него не было.       — Тебе стоит начать практиковаться с окклюменционными личинами, — задумчиво произнес Август. — Окклюменция хорошо тебе удается, это редкость… даже для количества часов, которые ты посвящаешь практике. Обычно это свойственно людям, которые много лгут. И сотрудникам Министерства.       Они рассмеялись вместе. Нет, из всех сотрудников Министерства и тем более Отдела тайн такое мог сказать только Август Руквуд. Возможно, именно поэтому он не казался Барти настолько же омерзительно фальшивым, как прочие, кого он встречал на торжественных вечерах.       — Я пытался работать с окклюменционными личинами, но так и не понял, как, — признался Барти. — Если не сможешь поверить в нее сам, легилимент не поверит в нее тем более — но как поверить в нечто, противоречащее твоей собственной личности?       Август взял в руки чашку, наполненную чаем. Чай был не высшего сорта, заваренный обыкновенным заклинанием, но Барти и не ожидал, что наставник по окклюменции будет встречать его как в Доме Блэков.       — Ты ведь уже понял, — мягко сказал Руквуд, — тебе вовсе не нужно верить в нее так, чтобы обмануть самого себя. Ты должен обмануть человека, который пытается проникнуть в твой разум, и только. Всегда рассчитывай свои силы и уровень игры. Если проигрываешь — ставь очевидный блок, вынуди легилимента применить силу. В Министерстве тебе поначалу этого хватит.       Барти хмыкнул и поднес чашку к губам.       — Политика Министерства пугает меня меньше перспективы допроса кем-нибудь из Пожирателей смерти.       Август рассмеялся, но не очень весело.       — На допросе Пожирателей окклюменция уже не поможет. Хочешь поиграть? Заставь меня поверить, что ты веришь, будто ты поддерживаешь Пожирателей смерти.       Барти взглянул на него поверх чашки.       — Если этот разговор подслушают и удачно зафиксируют, за такие игры меня отправят прямиком в Азкабан, мистер Руквуд.       — Глупости, — беспечно махнул рукой Август. — Во-первых, эта комната надежно защищена, сюда не смог бы проникнуть даже сам Темный лорд без моего ведома. Во-вторых, ты подозреваешь меня в том, что я использую против тебя твои слова? Барти, я Невыразимец. Если этого недостаточно, я Невыразимец, которому Бартемий Крауч доверил обучение своего сына. Если и этого недостаточно, то, вероятно, в мире попросту не существует аргументов, способных тебя убедить.       Барти помолчал немного.       — Я хочу стать самым лучшим волшебником. Не думаю, что Альбус Дамблдор позволит кому-то пойти по стопам Темного лорда, особенно — кому-то из Слизерина, поэтому я не стану искать помощи Дамблдора, а обращусь сразу к следующему кандидату в списке. Логично было бы учиться у него самого.       Август посмотрел куда-то на дно своей чашки.       — И ты уверен, что он бы стал учить или по крайней мере терпеть человека, который желает стать его конкурентом?       — Конечно, — удивился Барти, — он же слизеринец. Гораздо выгодней для него было бы попытаться привлечь меня на свою сторону и использовать, пока это возможно. Это взаимовыгодный обмен для нас обоих.       — Ах, ну да, — сказал Август, все так же глядя в свою чашку с едва заметной улыбкой. — Прости, порой я забываю, что ты тоже слизеринец. Еще что-нибудь?       Он поднял голову, и Барти не успел отвести взгляд.       Успел только понять: Август не поверил ни единому слову. Если он сейчас попытается солгать, Руквуд поймет, почувствует, даже не заглядывая в его память. Неужели Руквуд подозревал… неужели Рег все-таки… нет, неважно, важно только то, что он должен верно рассчитать свою силу и уровень чужой игры…       Барти выдохнул. Небо над Ферт-оф-Фортом растворилось в глубине его сознания, взамен позволяя подняться на поверхность тому, что он никогда не показывал никому, кроме Регулуса Блэка.       Август моргнул и улыбнулся.       — Ты быстро учишься.       Барти заставил себя улыбнуться в ответ.       — Мне все так говорят.       А потом Август Руквуд закатал левый рукав, и Барти забыл, как думать.       — Это… все еще игра? — поинтересовался он, изо всех сил пытаясь заставить собственный голос звучать обыденно. Даже успел выругать себя за идиотский вопрос: что, если Руквуд скажет «нет», и что тогда? Извиниться, допить чай и пожелать Пожирателю смерти доброго вечера?       — Извини, Барти, — спокойно сказал Август, — я тебе солгал. Я прочел твою память в нашу первую встречу. Хотел просмотреть как можно больше воспоминаний, прежде чем ты научишься распознавать проникновение в разум, но я не очень хороший легилимент, поэтому увидел не только то, что искал.       — Ох, — вежливо отозвался Барти. Интересно, будет ли у него шанс, если он выхватит палочку прямо сейчас и сотворит боевое? Наверное, нет. Если Руквуд прочел его память, то он отлично знает, на что Барти способен, а значит, готов к сюрпризам.       — И заодно убедился в том, что твой друг Регулус говорил правду.       Барти моргнул.       — Регулус… тоже?       — О, он не носит Метку, — рассмеялся Руквуд, — но, я думаю, это скоро изменится. Я бы наплел тебе ерунды про то, как Тот-Кого-Нельзя-Называть находит блестящих волшебников, которые нигде не смогут раскрыть свой потенциал, кроме как в кругу Пожирателей… но ты этой чуши еще наслушаешься. Пожиратели погибают, и взамен погибших нужны новые — а новых перспективных волшебников, еще не выбравших сторону, осталось мало. Ты слизеринец, и Темный лорд — слизеринец. Ты знаешь правила этой игры.       Барти провел палочкой над все еще оголенной Меткой — Руквуд позволил ему, хотя в его взгляде и мелькнула на мгновение обеспокоенная настороженность. Метка была настоящей. Живой: Барти не стал касаться ее, это могло кончиться плохо; убрал палочку, убедившись в подлинности магической татуировки. Змея, свернувшаяся восьмеркой, изогнулась — будто бы с любопытством.       Барти посмотрел на Руквуда. Тот больше не улыбался.       — Что будет, если я откажусь?       — Я сотру тебе память, — сказал Август. — Заменю фальшивыми воспоминаниями. Продолжу учить тебя окклюменции, иначе твой отец заподозрит неладное. К тому моменту, как найдется повод о чем-то подозревать, твой разум уже отшлифует фальшивку так, что ее не заметит даже самый лучший легилимент, если только не будет знать, где искать.       — А если соглашусь?       — Окклюменцию все равно учить придется. Только без фальшивых воспоминаний, — усмехнулся Руквуд, но тут же посерьезнел вновь. — Не беспокойся. Ты сын Крауча — ты значишь для Пожирателей не меньше, чем наследник Блэков; никто не стал бы поручать тебе самоубийственные задания. Мне нужно, чтобы ты начал учиться настоящей боевой магии, на уровне аврората; нужно, чтобы ты продолжал совершенствовать окклюменционные техники. В первую очередь это послужит твоей же собственной безопасности. Если кто-то начнет задавать вопросы, ты всегда сможешь ответить, что это моя рекомендация.       Барти все еще не был уверен, что это не проверка.       — И вы мне поверите? Что, если я скажу, что согласен, а потом выдам вас отцу?       Невыразимец пожал плечами.       — Значит, я ошибся, и меня отправят в Азкабан или убьют.       Всё верно. Что еще он мог услышать в ответ на такой вопрос? Тайный план, поясняющий, как избежать ареста?       — Я согласен, — произнес Барти после недолгой паузы. Говорить «я не согласен» было просто идиотским решением в любом случае, даже если бы он в самом деле был предан Ордену Феникса и лично Альбусу Дамблдору, поэтому он толком не знал, какого еще ответа мог ожидать Руквуд.       — Отлично, — сказал Руквуд и опустил рукав мантии обратно. — Еще чаю?

***

      Время рассчитано до последней минуты, но его все равно не хватает. Он должен сделать так, чтобы хватило.       Барти не глядя зацепляет пальцами верхнюю стопку неотправленных писем. Их невозможно скопировать, подделать или прочесть магическими средствами — точнее, у него нет необходимых для этого умений и инструментов — но это ему не нужно. Всё, что ему нужно, — это Маховик Времени, примененный в тот момент, когда будущее, предреченное письмами, еще не наступило.       — Это работает не на всяких защитных чарах, — говорит Барти Крауч пять часов назад, прижимая кровоточащую ладонь к пергаменту. На листе послушно проступают чернила. — Некоторые письма защищены получше. Их я так не прочту.       А некоторые требуют только крови и имени, потому что, очевидно, кандидат в Министры магии Бартемий Крауч не думает, что его сын способен на предательство. Или на какое-либо иное самостоятельное решение, не согласующееся с уже составленными планами на его жизнь.       Барти отнимает ладонь от письма — на волшебном пергаменте не остается ни капли крови — и мимоходом интересуется у Руквуда, уже просматривающего первый лист:       — Эта поговорка про Невыразимцев… если мы не можем верить Невыразимцам, то кому же тогда верить?       Август на мгновение поднимает глаза от письма и улыбается Барти очень искренне и доверительно.       — Никому.       Расписание составляли, чтобы не оставить ему никаких поблажек. На истории магии Барти решает задачи по нумерологии: для них просто нужно помнить огромное множество формул. Он помнит наизусть пять пергаментных листов, исписанных формулами с обеих сторон. Чтобы не забывать их, ему приходится решать треклятую нумерологию почти каждый день, а это отнимает время — бесценное время, у него всего шесть лишних часов в сутках, он должен спать как минимум пять и удерживать хотя бы один выходной в неделю, чтобы не рехнуться к июню.       Это не самое сложное. Самое сложное — улыбаться, как Август Руквуд, даже когда он не может уговорить собственный разум отдохнуть хотя бы эти драгоценные пять часов, потому что страх оказаться разоблаченным оказывается сильнее и лишает его сна. И улыбаться, как Барти Крауч, когда волшебник из экзаменационной комиссии смотрит на него в изумлении: это что, невербальное заклинание? От пятикурсника?       Барти Крауч выходит из аудитории уверенным быстрым шагом, с высоко поднятой головой, беспечной улыбкой и мыслью о том, что он сдохнет, не дождавшись и седьмого экзамена из непреодолимой череды СОВ. Если бы не Том Риддл, несносный ублюдок, насмехающийся над его отчаянием из Зала трофеев, он бы позволил себе поблажку, не мучился с непонятным магловедением или сдал прорицания на проходной, а так ему придется идти на отличный балл по всем двенадцати экзаменам и умереть в финале, как и полагается великим героям. Пожалуй, он уже не против быть убитым лично директором, как предрекал Рег на третьем курсе. Он так устал, что ему, откровенно говоря, нет до этого никакого дела.       Но на следующее утро он просыпается снова, и снова заставляет себя улыбнуться, как Барти Крауч, и становится Барти Краучем снова, и напоминает себе: секрет не в том, что он способен на что угодно.       Секрет в том, что в это поверят все остальные.