Записки будущего трупа

      Небо светилось синевой. Длинные яркие лучи солнца били в глаза, из-за чего приходилось постоянно щуриться и осматриваться по сторонам, чтобы не оказаться случайно размазанным по асфальту машиной или фурой. Вариант подобной смерти прост, как мир: неожиданность и болевой шок сделают своё дело и, вероятнее всего, в первые несколько секунд моё сознание выключится, чтобы никогда больше не подать признаков жизни. В моей голове созрел иной сценарий, выбрано место и точный час, наречённый отправной точкой в мир, отрешённый от людских проблем и цикла вечного страдания.       Единственные городские многоэтажки находились на территории нового жилого комплекса, отгроханного в кратчайшие сроки под социальное жильё и дешёвую ипотеку для заводских рабочих. Однотипная застройка нескольких извилистых кварталов давила на рассудок любого здравомыслящего человека, но местные, впрочем, изловчились приспосабливаться к любым реалиям каменных джунглей.       Добраться до подъезда можно было лишь через оживлённый перекрёсток. Вдоль одной из обочин, усеянной мелким битым стеклом и запылёнными пятнали крови, выстроились вереницы ложно сожалеющих прохожих, желающих разнообразить скучный досуг созерцанием чьей-то предполагаемой кончины. Я быстро прошёл мимо, но не сумел скрыть усмешку. Журналистам было бы интересно обсосать две яркие смерти, произошедшие в один час в самом неблагополучном районе нашего захолустья.       Мой силуэт бесплотно растворился в полумраке проёма; с глухим стуком магнитов захлопнулась за спиной дверь, и в лицо дохнуло влажным воздухом отсыревшей парадной. Поднимаясь по лестнице к лифтам я смутно вспомнил, что бывал здесь раньше: память озарилась картинами прошлого, будто тусклым огоньком свечи, но я лишь нервно тряхнул головой, не желая поддаваться ностальгии.       Лифт скрипел и опасно раскачивался на тросах. Новая возможность трагически почить — несколько раз подпрыгнуть, чтобы достаточно сильно расшатать кабину и сорваться в шахту. Тихая мысль украдкой коснулась меня — любой самоубийца бессознательно тешится надеждой на чудесное спасение — но я её неряшливо скомкал и бросил под ноги, а сверху харкнул. Выбор сделан. Дорога назад — доказательство слабости, затягивающей петлю на шее счастливого конца. Она поджидает везде: на полках магазинов; в проулках, заполненных вязкой вечерней темнотой; в кокетливых взглядах красивой женщины и строгом взоре старого преподавателя, принимающего важный экзамен. Слабость — убийца и двигатель прогресса, зачинщик и искуситель, сладкоголосо велящий сбежать, уподобиться или громко зареветь от бессилия. Я бросил вызов, смело и безапелляционно. Показал бесстрашие, но, ступив на ледяной бетон лестничного пролёта последнего этажа, ощутил явную фальшивость собственных намерений и дрожь в поджилках. Воздух, будто ядовитый пар, опалил мои лёгкие, и осознание болью прошило виски — неустанный полёт в социальную пропасть вскоре станет неотвратимой явью.       Зардел закат, сокрытый толщей облаков. Сжав в ладони ключи, оказавшиеся бесполезными, я осторожно подошёл к краю, чтобы взглянуть вниз. Мир, оставшийся далеко позади, казался пристанищем суетливых букашек: люди сновали по изолированным дворам, стремглав смешили скрыться в подъездах, будто в норах и берлогах, и, исчезая, фактически умирали в представлении стороннего надсмотрщика, готовящегося совершить действие, достойное звания наивысшей степени самоликвидации.       Впрочем, теперь всё это волновало меня в наименьшей степени — рассуждения, философия, попытки вторичного осмысления. Достав из внутреннего кармана измятого пиджака потёртую флягу, я сделал большой глоток виски, от горечи которого пошатнулся назад и осел на каменно выступе. Мысли путались. Нет, их не было вовсе. И отсутствие сожаления или типичного страха натолкнуло на вывод, что прощаться с привычным необходимо быстро, импульсивно.       Ещё раз глотнув алкоголя, я резко встал и снова двинулся к краю, но гораздо смелее и порывистее. Самоуверенность переполняла меня, пульсировала в венах и жижах, разгоняя слабое сердце до ста шестидесяти ударов. Адреналиновый всплеск напрочь заглушил невнятный голос рассудка, и я вскрикнул: «— Прощай отсталый свет!» — но обомлел, услышав неожиданный ответ. — Пока. Рады были незнакомству.       Я обернулся. Расфокусированным взглядом обшарил всю крышу, пока не наткнулся на ломкий женский образ, привалившийся плечом к небольшой пристройке, предназначенной для кабелей и проводов. — Что ты забыл на моей крыше? Решил Богу душу отдать? Не сегодня. Проваливай. — Хмуро продолжила незнакомка, глядя на меня исподлобья. — Бога нет, — вяло ответил я, вновь припав к фляге, — всё зависит от нас самих. А вы, милочка, — высокомерно слетело вдогонку спустя несколько секунд напряжённого молчания. — могли бы проявить капельку уважения и не донимать человека, избавляющегося от мерзости бытия. — Сказочный придурок. — Фыркнула она и отвела взгляд, вздохнув. — Ты слабак, отказывающийся решать проблемы. Не мужик, а псевдо-интеллигентная тряпка. — Как бы не так! — взорвался я в два счёта, а спустя несколько метров стоял напротив хамки, дабы продолжить спор и рассмотреть её получше. — Вы мелочны и бессердечны, если считаете, что только лишь проблемы могут толкнуть на столь серьёзный шаг. — Не думаю. — Отмахнулась девушка невиданной красоты. Задул холодный ветер. Прядь её волос блеснула золотом в солнечных лучах. — Я реалистка. Вы — дешёвенький максималист потасканного вида. — Она хитро улыбнулась, сложив руки на груди, словно ждала бурной реакции на поток отменных оскорблений. И была права: злость снежным комом нарастала внутри меня, сводя скулы. Но тут же я внезапно размяк, выпалив напалмом: — Вы пьёте? — Нет. — Целуетесь? — Пожалуй.       Наши губы сомкнулись. Тем вечером я больше не предпринимал попыток свести счёты с жизнью, не прикасался к спиртному, оставленному в порыве чувств чёрт знает где. Не знал её имя. День, начавшийся с желания прервать затянувшийся бездарный спектакль, плавно перерос в бурную ночь, а ранним утром я очнулся, как в бреду, на остановке. Один. С увядшим цветком тюльпана. «— Прощай! Мы никогда больше не увидимся!» — сказала она, запрыгнув в салон автобуса. «— Тогда какой смысл?!» — крикнул я в пустоту, сорвавшись в немой истерике, но ответа не получил.       Обнимая, она вытащила незаметно ключи. Дверь той крыши оказалась навсегда наглухо закрыта.