Записки будущего трупа

      За непослушание разум наказывает длительными бессонницами. Каким бы ни был человек хорошим или плохим, он не должен заниматься ежедневной психической мастурбацией. Любое насилие порождает боль, а она, черствея, будто короста или мозоль, мешает передвигаться по грязной отсыревшей мостовой, вымощенной мозайкой происшествий и неожиданных случайностей.       Я давно потерял счёт дней, которые провёл в бессознательном монотонном смирении. Усталость предстала озлобленным духом, притаившимся в углах, в безлюдных переулках и шумных кофейнях, дающих топливо для механической переработки информации и машинальных действий. Будильник взрезает утреннюю тишину звонкой трелью, и я понимаю, что пора отодрать голову от подушки, прекратить бездумное созерцание потолка и его трещин.       Путь изменения, избранный верным в порыве самонадеянности, оказался ухабист. Словно слепой, я передвигаюсь наощупь, потому постоянно останавливаюсь, безвозвратно теряясь. Привыкшее к апатии сознание моё отчаянно противится переменам. Оно, погрязшее в зыбучей тоске и обиде, отказывается принимать действительность, ищет лазейки, ведущие к обрыву, покинутому от страха и гнусной неуверенности.       Один шаг. Так мало отделяет от неизвестной мглы, влекущей и ввергающей в иступленную восторженность. —//—       В один из многочисленных дней, отданных молчаливым прогулкам в ближайшем лесу, я встретил давних знакомых. Они — алкоголики и наркоманы окрестных районов, люди, красноречиво именуемые "спецконтингент" — бесцельно шатались по берёзовой роще, пили пиво и изредка вызывающе громко смеялись. Сначала захотелось незаметно улизнуть; я встал посреди узкой тропинки, местами поросшей высокой травой, и смотрел на группу поддатых мужчин. Нечто, именуемое обычно интуицией, не позволяло свернуть, потому, отбросив мелочные предрассудки, я двинул прямиком к ним, с каждым шагом ощущая, как ноги становились ватными. Захлестнуло волнение, будто морская волна, и уверенное приветствие застряло в горле твердеющим комом. — За бабу впрягаться — галимое дело. Подставляешься перед пацанами из-за тупой женской драки, а она всё равно с другим типом на вписке замутится. — Говорил самый высокий и коренастый из компании — Серёга Сервиз — и предложения заканчивал большими глотками из стеклянной бутылки. — Потом ещё все нервы вытрепет, бабки вытянет. — Без бабок хреново, — согласился Очкарик. Он хотел сказать что-то ещё; открыл было рот, но обернулся на резкий удар о землю, приглушённый мягкой почвой. Споткнувшись о корень дерева, я грохнулся навзничь в пыль, и мужики громко заржали, из-за чего свидетелями моего позора стали немногочисленные зеваки, шарящие по лесной глуши. Я бы стал на несколько секунд невидимкой, сбежал бы, спрятался в овраге от взоров внимательных посторонних. Лицо исказила гримаса боли: небольшой камень больно вырезался под рёбра острым углом. — Каскадёр хуев, — сквозь хохот залепетал Очкарик. — даёшь, конечно. — Ой, пиздец... — прыснул Сервиз, — Вставай, бля, — и протянул мне руку, за которую я ухватился вспотевшей и пыльной ладонью.       Весь день я провёл с ними. Пил за двоих, но алкоголь покупал за свои кровные, сопровождаемый одобрительными кивками и безобидными шутками о недавнем унижении. Собравшиеся были бы рады отыскать в моём лице новую жертву для гнобления, козла отпущения, на которого можно безнаказанно выплеснуть злобу, но адекватно оценивали обстановку. Они знали, что я способен молча уйти, показав тем самым фальшивую гордость, и закончить внеочередную бесплатную попойку. Закон окраин схож с правилами игры «Царь горы»: занятая вершина гарантирует мнимое подчинение большинства, а также заговоры, приправленные межличностными интригами.       Я преследовал личные цели. Прикидывался простаком, поддавался провокациям, показывал эмоции, идеально следуя канонам роли потешного клоуна. Внимание проще отвлекать напускной шутливостью. Человек, испытывающий лёгкость радости, является уязвимым и беззащитным перед тем, кто от обиды своей, от горечи тоски бежит без оглядки, ища пути отступления и средства исполнения желаемого. Велик риск оказаться грузом, ломающим закрытые двери, и, к счастью, данную истину осознавал только я.       Постепенно наша ничуть не скромная компания, стоявшая несколько часов на лестничном пролёте подъезда и портящая жизнь соседям Очкарика в воскресный вечер, переместилась в квартиру. В какой-то момент мне подумалось, что этого не произойдёт вовсе, поэтому кривую улыбку сдержать не удалось. Впрочем, господа, пребывающие в состоянии весомого подпития, ничего не заметили, хотя я не был уверен в их умении верно распознавать невербальные признаки эмоций. Я не был уверен, что их познания о психике не ограничиваются рамочной чёрно-белой градацией, которой старались придерживаться все, кто отказывался мириться с разнообразием чувств, толкающих на конкретные поступки.       К десяти вечера на кухне не осталось никого. Мужики расползлись по комнатам, дабы предаться тяжёлому пьяному сну, и я, если честно, желал занять какое-нибудь кресло для кратковременной дрёмы, но держался, ведомый подвижным энтузиазмом. Остаться ни с чем — пугающий исход, вынуждающийся мой мозг функционировать в штатном режиме, а глаза, воспаленные и припухшие, открываться.       Очкарик никогда не отличался умом и физической формой. В моём понимании он являл собою яркий пример человека, который не нашёл пути самореализации из-за отсутствия какой-либо движущей силы. Большую часть времени он проводит в объятиях дурмана, в странных компаниях, угарах, обличающих бессмысленность существования всех своих участников. В двадцать шесть Витя — таково его настоящее имя — начал сходить с ума; в двадцать семь стал едва связывать слова в простые предложения. Никто с ним никогда толком не общался; после обнаружения столь явных проблем он остался абсолютно один в толпе товарищей, ищущих свободную квартиру для маргинальных посиделок, исконно сопровождающихся дебошами. Мне всегда было Очкарика жаль, но кроме этого рождалась по отношению к нему только пассивная агрессия.       Я выждал минут тридцать. Убеждался, что все крепко спят и не станут выходить в коридор, чтобы догнаться или справить малую нужду. В душе моей цвёл страх, перемежающийся с повышенной осторожностью, и сделать первый шаг оказалось сложнее, чем в стоге сена найти рисовое зёрнышко. Я знал, что искал, но совершенно не понимал с чего следует начать. Неловкими движениями, изредка сбивая флакончики и многочисленные баночки, я рылся в тумбах, изучал содержимое навесных шкафов, заглядывал под коврики и паласы, бесстыдно обыскивал карманы курток. В какой-то момент меня охватило отчаяние — неужели всё зря?       Единственным верным решением показалось принятие ещё одной небольшой дозы водки. Под громкий рычащий храп, доносившийся из спальни и просторной гостиной, я поплёлся в кухню, где обессиленно рухнул на скрипучий табурет. Мой взгляд устремился в сторону окна, рука потянулась к бутылке, но замерла, обхватив прохладное горлышко. Злосчастный ключ лежал на подоконнике — за цветочным горшком — и поблёскивал в свете советской люстры, словно бы намеренно обозначая свою исключительность в скудном запылённом интерьере. Позабыв о мерах безопасности, я вскочил, схватил искомое, и, обувшись впопыхах, навсегда покинул Витино пристанище. После кражи ключей от самого высокого здания города ни с кем из них видеться впредь я не собирался.