Вишневое печенье с привкусом секса

Чонгук сидел за столом и невидящим взглядом пялил куда-то сквозь учебник на столе. Знаки расплывались в непонятное месиво, глаза слипались, а часы тикали, ебаша по нервам, которые и так, кстати, были ни к черту. Но чтобы выжить в этом мире нужно уметь вертеться, особенно в стране, где даже у подзаборной шлюхи высшее медицинское. Чонгук чахнет над учебниками, а Тэхену его жаль. Тэхен уже окончил школу, а в универе ему особо напрягаться не приходится, потому он лежит на кровати своего парня и залипает на шикарный профиль. Чертов Чон Чонгук, когда сосредоточен, кажется ещё красивее. Его темные, словно осколки далеких астероидов, зрачки в обрамлении почти черной радужки бегали по строчкам, судорожно пытаясь впитать информацию, хотя в остальном вид Гука выдавал лишь одну фразу в сторону стопки бумажек в обрамлении картонной обложки: «Ты, блять, втираешь мне то, что не втирается». Чонгук периодически шмыгал носом, в основном, когда переворачивал страницы учебника, и облизывал свои блядские губы. Да, блять, Тэхен знал от чего это происходит, знал, что происходит непроизвольно, но все равно не мог положить на младшенького болт (хотя, нет, мог) и пойти спать. Тэхен чувствует себя полным извращенцем, когда ловит себя сначала на том, что тоже начинает облизывать губы, а потом и на том, что хочет пройтись языком не по своим, а по чонгуковским. Ким ворочается, поворачивается то в одну сторону, то в другую, пытается залипнуть в твиттер, посмотреть фоточки в инстаграм, но стоит взгляду наткнуться на обновление знакомого аккаунта, и Тэхена уносит на Марс на жопной тяге. На фото Чонгук, ровно такой же, как и сидит прямо здесь, в этой комнате. Милый, домашний, с этими мягкими губами и блядским языком, оставляющим влажный блестящий след. Старший не выдерживает, со всей силы хуярит телефон на пол, заползает под одеяло и отворачивается от ошалевшего Гука, который сейчас пялит на хена в оба глаза. — Ночки, Чонгук. Мне завтра вставать рано, поэтому нужно лечь пораньше. А ты не сиди долго. Иначе покусаю. — Тэхен для убедительности клацнул зубами, а Чон тихонько рассмеялся. — Это уж как получится, ничего обещать не могу. — Гук перестает смеяться, когда видит как Тэхен поворачивается, слегка скидывая одеяло, протягивает руки, облизывает алые губы и на выдохе, хрипло и томно, тянет свое: — Гукки, иди ко мне в кроватку. Гука прошибает. Его трясет так, как не трясет человека с болезнью Паркинсона. У Чона желание прямо сейчас послать в пизду все уроки и беспрекословно повиноваться своему хену. — У меня внезапно появилось желание пойти спать прямо сейчас. — парень поднялся со стула, но подходить не спешил, поэтому оперся задом о столешницу, глядя на своего хена. — Хэй, Гукки, я тебя жду. — также тихо мурлычет своим шелестящим баритоном Тэ, слегка приподнимаясь на локтях и рассматривая своего дорогого донсена, чья шикарная задница так и притягивает на себя проблемы. — Хен, у меня есть несколько условий. Я надеюсь на твои объятья. — парень оторвал свои вторые 90 от стола и сделал шаг к кровати, — А ещё рассчитываю на тепло. — ещё один шаг, — И на тебя тоже. — всего шаг, и голова Тэхена находится между жилистых рук младшего, которые с легкостью удерживали его тело над старшим, у которого, казалось, отказали легкие. — Объятья я тебе гарантирую, а ещё буду прижиматься к тебе так крепко, чтобы ты чувствовал мое тепло каждой клеточкой своего организма. — Тэ слегка прогнул спину, обвивая руками шею младшенького, мягко притягивая к себе для того, чтобы забрать свой законный, пока что нежный, поцелуй. Они целуются долго, растягивая удовольствие, не углубляя, но исследуя языки друг друга. Поцелуй получается горьковатым, потому что младший недавно курил. ТэТэ морщится, в голове, как обычно это происходит, вырисовывая красивую зеленую галочку напротив изображения кальяна, но не возражает, когда блядские губки младшего мажут по шее, скользят по ключицам и оставляют контрастные темно-алые метки там, где это уже возможно скрыть одеждой. Гукки заботится о репутации своего хена намного больше, чем о своей, позволяя тому впиваться короткими ноготками в шею и царапать плечи, когда пухленькие губы накрывают левый сосок, острые зубки слегка его прикусывают, а язычок перекатывает. Старшего пробивает током, тело легонько трясет, а руки смеют не слушаться. Чонгук умело обращается с телом Кима, как будто единственный урок, который он с усердием учил — Тэхеноведение. Язык продолжает скользить по бронзовому телу, по пути своего следования оставляя засосы и полукружия зубов, выводя кончиком языка влажные узоры у края пижамных штанов, а Тэ, с трудом сдерживая томные выдохи, краем глаза замечает, что руки Чонгука дрожат, как будто вот-вот не выдержат напора. Но нет, не выдерживает Ким, когда Чон клыками цепляет резинку штанов и боксеров, одновременно стягивая их ниже, высвобождая полувставшую плоть из неприятного плена. Тэ все-таки хрипло выдыхает, вылизывает и до крови закусывает губы, а Чонгук давит из себя довольную лыбу, слегка дует на головку члена и, высунув язык, на пробу прошелся кончиком по стволу снизу вверх. Старший давится воздухом, когда член сразу наполовину оказывается в теплом и влажном ротике младшего, который удивляет хена ещё больше, впуская член глубже в себя, расслабляя глотку, а потом выпускает, оставляет плоть без внимания, облизывает губы и поднимает взгляд на Тэхена, который в упор смотрит на Чона, а последний по-кошачьи лениво улыбается и снова возвращается к своему занятию, вырывая из хена стон за стоном, самозабвенно отсасывая, почти не замечая того как изящное тело напрягается, извивается и стонет почти в голос, умоляя остановиться, пощадить, но не тут то было. Если Чонгук начинает что-то делать, то он вполне успешно это дело завершит. Тэхена бьёт дрожь, на губах ни одного живого места, пальцы комкают одеяло до побелевших костяшек, а тело напряжено как струна, но Чонгуку все равно ровно до того момента, пока он не чувствует солоноватый терпкий привкус спермы старшего. Чонгук поднимает взгляд на Кима, улыбается как кот, глотает все до последней капли и облизывается, изредка глубоко вдыхая воздух. Чонгук снова нависает над лицом старшего, втягивает в какой-то нежный поцелуй, но если Ким думал, что отделается от младшего, то пусть не рассчитывает. Чонгуку мало. Тэхена мало. Гук вдавливает старшего в кровать, когда руки отказываются держать его, углубляет поцелуй, шарит руками, стаскивая со старшего последние клочки одежды. Младшего кроет сильно, он губы кимовские кусает, вылизывает и посасывает, упругий зад в ладони сминает, от чего старший стонет тихо, еле слышно, прямо в губы чонгуковские. Чонгук отстраняется, мурлыча что-то себе под нос, Тэхена на живот переворачивает, в коленно-локтевую ставит, линию позвоночника покусывает, оставляя созвездия меток на бронзовой коже, вылизывая и посасывая, а Киму плохо и хорошо одновременно, его кроет не меньше, и воздух, кажется, искрится, такой густой, влажный и тяжелый, оседает тягучей патокой на легких, не дает дышать, душит. Старшего выгибает до хруста, когда чувствует у сфинктера холодящие прикосновения, губу закусывает, когда ощущает в себе палец, протяжно стонет, выпрашивая второй. Тэхену отчего-то тоже мало, крайне недостаточно. Ким не маленький мальчик, вроде, но почему-то упорно упрашивает Чонгука дать то, чего желает, а тот ухмыляется, мучает, хочет услышать мольбу, приказ, что угодно, что может потешить самолюбие, и он слышит. Слышит хриплое, — Гукки, твою ж мать, пожалуйста. — и почти с катушек слетает. Потому что в воздухе буря, гроза и повышенная влажность. Дышать невозможно, разряды невидимых молний бьют прицельно, а место удара жжет приятно, почти настолько же приятно, как и Чонгуку оказаться, наконец, в старшем. А Киму плохо и хорошо одновременно. Все ещё. Зад Тэ упругий, мягкий. Чонгуку нравится. Нравится оставлять следы от пальцев, сильнее натягивая на свой член, нравится дразнить, двигаясь медленно, бережно, слышать кучу матерных конструкций, в том числе и излюбленное хеновское «Я, блять, не хрустальный!». Хрустальный, хен. Младший Тэхена за талию хватает, двигается грубо, размашисто, плечи кимовские кусает, шею вылизывает, а Тэ и не против, стонет протяжно в унисон со шлепками кожи о кожу и хлюпаньем смазки пошлым. Тэхену вообще плевать, ведь на коже сейчас дыхание младшего чувствует, поцелуи легкие на шейном позвонке каждом. Ким скулит слегка, когда Гукки входит особенно глубоко, а выходить и не думает, за волосы старшего хватает, тянет на себя сильно, на ухо тихо стонет, хрящик слегка покусывает. Тэхен бедрами виляет, двигаться просит, а Чонгук шею кусает сильно, что любит шепчет, прижимается сильнее и фрикции начинает резко. Ким воет почти, когда младший простату задевает, выгибается, почти из рук чонгуковских выскальзывая, в наказание шлепок по упругим ягодицам получая. Чонгук темпа добавляет, имя старшего ему на ушко шепчет хрипло, когда дрожащие стенки ануса ощущает, а КимТэ стонет беспрерывно, пошлые шлепки и хлюпанье слушает, именем младшего давится и хочет лишь губы чонгуковы на своих сейчас. Стоны становятся глухими, на двоих делятся, толчки активнее, попадания по простате чаще, воздух все искрится, оставляет на легких секса привкус, терпкий такой, солоноватый, а Тэхену хорошо и плохо одновременно. Обоим слишком мало всего: прикосновений, поцелуев, друг друга. Но в то же время и много, слишком много, чтобы можно было удержать в себе. Тэхен поцелуй углубляет, пачкая живот свой спермой, губы чужие кусая, вылизывая, в себе чужой член сжимая, а Чонгук пальцами бедра хеновские стискивает до синяков, вбиваться продолжает, потому что слишком хорошо сейчас в Тэхене, чтобы не насладиться этим и кончает глубоко в Кима, а потом целует нежно в плечико, извиняясь за это. Выйти хочет, но не позволяет старший, сильнее льнет, дышит тяжело и мурлычет, глаза прикрыв. — Спокойной ночи, хен.