Вишневое печенье с привкусом секса

Тэхен — одно большое контрастное недоразумение, вот только никто этого не понимает совсем, отнекиваются, мол, не может такой котик быть сволочью, ну, ребят, комон. А Чонгук знает. Не первый день знает.

***

Чонгук крупно провинился, видимо, обнял знакомого при встрече, как бы, а Тэхен собственник жуткий, не все равно Тэхену. Поэтому мелкого засранца, по единогласному мнению кимовского самолюбия, собственнического чувства и дохуя немножечко, каплю совсем недотраха, решено было наказать, ибо нехуй тут каждого встречного-поперечного обнимать. А Чонгук стоял на коленях перед Кимом, совсем напоминая девушку в этих кружевных чулках, чёрном кожаном ошейнике и с размазанной по губам помадой, и самозабвенно отсасывал, вбирая плоть в себя настолько глубоко, что колени трясутся, на глаза слёзы выступают и горло неприятно точит, но Чон сдаваться не любит, потому цепляется пальцами за бедра старшего, головой двигает быстро, мурылыча, пуская вибрации по члену и заставляя Кима закусить губу. А на Тэхене только джинсы чёрные, обтягивающие шикарные ноги, норовящие соскользнуть с бедер под давлением родных рук, но кто этим рукам позволит? Сегодня далеко не Чонгук ведет этот танец похоти и разврата, сегодня Тэхен будет забавляться со своим мальчиком. Возможно, изуродует идеальное тело, а, возможно, нет. Он сделает все, что только в голову взбредет, а сейчас он, закусив губу, наслаждается тем, как его пытаются задобрить, мол, давай обойдемся без шрамов сегодня? В такие моменты Чон становится блядски покорным. Почему? Да потому что они оба извращенцы, одного поля ягоды, и не поймешь совсем, кто сутенер, а кто маленькая послушная шлюшка. Даже по виду это выглядит не так, как есть на самом деле, потому что Чонгук выше на пару сантиметров, мускулов гора, и только личико миленькое, кроличье, а у Тэ нет мускулистых рук, пресса нет почти, но лицо блядское, губы пухлые и язык, который не подчиняется контролю мозга. Чонгук отрывается от вылизывания члена старшего, поднимается на коленях, спину выпрямляет, живот тэхеновский вылизывает, выше тянется, за сосок кусает, оттягивает и… заигрался, кажется. Он больше слышит удар плетью, нежели чувствует, но через несколько секунд след начинает гореть, а Гук, тихо поскуливая, мажет губами по телу старшего, опускаясь ниже, попутно вылизывая все, что только можно. Когда Гук опускается чертовски низко, встречаясь глазами с босыми кимовскими ногами, то получает ещё удар по спине, стоически терпит и третий, мурлычет и скулит. — Знаешь что, Гукки… Ты вел себя очень плохо в последние две недели. Успел повилять голым задом перед соседкой, обняться с каким-то хером, одолжить свою руку своей бывшей для, блять, романтической фотографии. Ты изрядно измотал мое сердечко, поэтому сейчас понесешь наказание, ведь ты должен его беречь, я и так старичок, помирать скоро… — Тэхен усмехнулся, натыкаясь взглядом на взгляд Чонгука. — Ладно, ладно. Не старый я, уговорил, но наказание ты все равно понесешь. — опять этот взгляд, но Тэ прерывает разговор и выпускает плеть, оставляя на прекрасном теле парочку розовеющих полос. У Чонгука кожа нежная, чувствительная, а потому тот в кровь губы кусает и в спине выгибается даже от самого слабого удара. Жжение чувствует, покалывание, руку сильную в волосах у себя чувствует, действий ожидает и думает о том, что Тэхен прекрасный такой, нравится Чонгуку, в общем. Через мгновение Чонгук животом на столешнице глянцевой и холодной лежит, слышит дыхание томное на ушко, слова о том, какая он грязная шлюха, но шлюха тэхенова, только тэхенова. Гук знает, готовится к адской боли в заднице, к плетке, ремню, сраному распятию, потому что Тэхен безумец, Чонгук ожидает всего что угодно, только не этого. Младший откровенно не понимает Кима, когда чувствует в себе его пальцы, губы свои блядские закусывает, зад подставляет, когда пальцы старшего безошибочно находят простату, давят на нее и в покое оставляют. Чонгуку плохо становится, когда он уже не чувствует в себе пальцев, а лишь неприятно холодное кольцо на члене, жесткое железо наручников на нежной коже запястий и все дальше и дальше отстраняющееся тепло самого дорогого в жизни человека. Чонгук дрожит телом всем от такого количества холодных вещей вокруг огромного, цепь наручников сильнее натягивает, заставляя кожу рваться и стираться, а синяки разливаться по бледным, почти фарфоровым запястьям, и задыхается, чувствуя, наконец, тепло тела родного, выгибается, тянется, а ведь Тэхен и рад стараться. — Давай поиграем, малыш. Не вопрос — утверждение. Густой патокой разливается по помещению глубокий, хриплый, мурлычащий баритон, а ножки сами сильнее расползаются, и спинка выгибается в абсолютно не возможную, просто идеальную дугу. На глаза ложится тёмная ткань, и Чонгук больше не может видеть, он чувствует: пальцы цепкие на ягодицах, два поцелуя в ямочки на пояснице и пальцы в себе, а ещё чувствует ту жадность, с которой Тэхен смотрит в зеркало перед собой, где дрожащий все больше и больше, с каждым попаданием пальцев по простате, Гук, спинку гнет и бедрами навстречу пальчикам двигает и дышит надрывно. Пальцы исчезают, принося болезненное чувство опустошенности, неполноценности, а потом тепло Тэ возвращается, оно чувствуется, но не касается, не обжигает. А ещё возвращается чувство наполненности, только другое: липкое, холодное, неживое. Аристократически длинные пальцы, липкие от смазки, ведут по бледным бедрам, цепляются за резинку чулок и оттягивают её. Шлепок. Чонгук вздрагивает от неожиданности и лёгкого жжения нежной кожи, начиная чувствовать еле различимую вибрацию. Ткань на глазах мешает, Чонгук головой вертит, убрать её хочет, видеть лицо Тэхена хочет, отражающиеся на нем эмоции, потому что почти уверен, что старший безумным взглядом бегает по его коже, пожирая, собственноручно разжигая в себе костёр беспочвенной ревности, потому что такой охуенный Чонгук должен быть только его. От чего-то просыпается слепая ярость: Тэхен снова берётся за плетку. Выкрученный в максимум кружок на пульте управления вибратором и безжалостные удары, попадающие абсолютно везде, расчерчивающие широкую спину уродливыми бугрящимися полосами. — Ты такая блядь, Чонгук.— старший выдыхает, отбрасывает плеть в сторону и подходит ближе. Тэхен на Чонгука не смотрит, он видит только зеркало, в котором очаровательной кроличье личико, мокрая чёрная ткань повязки и закушеная в кровь губа. Повязка скатывается по лицу Чонгука, как только старший ослабляет узел на затылке. У Чонгука глаза и правда заплаканные, покрасневшие, в столешницу опущенные. — Посмотри мне в глаза, детка. Младший послушно поднимает взгляд, смотрит прямо в зеркало, в очаровательные тэхеновы карамельные глаза, а потом — много удовольствия. Тонкие пальцы жмут на активно работающую игрушку, заставляя дрожать крупно, всем телом, потому что силиконовая вибрирующая головка давит точно на простату — Чонгук закатывает глазки от удовольствия и срывается на довольный стон. — Блять, детка. До невозможности низкий и хриплый голос Кима раздается приглушённо, максимально тихо, прямо в ушко, с придыханием. — А сейчас я преподам тебе урок, детка, постарайся его запомнить, чтобы нам не пришлось конспектировать это на твоём теле. Наручники клацают, раскрываясь, даруя свободу. Тэхен разворачивает младшего лицом к себе и снова давит на игрушку, от чего Гук пальчиками за предплечья цепляется, дрожит. — Иди к станку, детка. Чон идет. На дрожащих, неслушающихся ногах идёт. Берётся за железный поручень цепкими, но дрожащими пальцами, смотрит в зеркало и ждёт приказа. — Смотри на лицо того единственного, кто должен тебя трахать. Смотри, как отзывается на него твоё тело. Смотри, как он ебет тебя. Смотри и запоминай. Вибратор в скором порядке идёт нахуй, его заменяет нечто более внушительное, тёплое, живое. Тэхен сразу берет бешеный темп, снимая кольцо с чонгукова члена и поглаживая пальчиками бледную кожу. Чонгук дрожит сильнее, до побелевших костяшек пальчиками железо холодное сжимает и бедрами навстречу двигает, стонет так громко своим до невозможности высоким голосом и молит. Молит, мать его, трахать как последнюю суку. А Тэхен трахает. Сжимает пальцами, до синяков и гематом, белоснежные бедра и набирает темп, шею своего мальчика вылизывает, рычит, вгрызаясь, метки свои оставляя. — Кончи для меня, детка. И Чонгук кончает. Изливается бурно, с сорванными мелодичными стонами тихого 'па...папоч..ка…', старшего в себе сжимая лихорадочно, расслабляясь и снова напрягая мягкие и бархатные стеночки. Тэхен все ещё движется: остервенело вбивается в охуенное тельце, пытающееся сопротивляться в послеоргазменной судороге, и кончает, войдя максимально глубоко, думая о том, что потом нужно будет вылизать чонгукову растраханную дырку как следует. — Давненько я не трахал тебя у станка, да, балерон?