Невыразимое

Аомине Дайки с остервенением гонял мяч по площадке, каждым его движением руководили безысходность и отчаяние. Он выкладывался по полной, как будто соревновался с самим собой. Его грызло непреодолимое желание побиться головой о стену или разбить об неё руки в кровь, а лучше — об чьё-нибудь лицо, желательно — Кагами. На самом деле, Аомине боялся, что если остановится, то непременно взвоет. Он просто не представлял, что ему теперь делать. Очередной данк, и пот уже льётся в три ручья, а ноги намекают, что скоро перестанут держать: скакать два часа на пределе возможностей — слишком даже для монстра из Поколения Чудес. Дайки жадно припадает к бутылке воды, которая неизвестно откуда взялась в его спортивной сумке. Может, Сацуки, может, он сам кинул — сейчас совершенно неважно. Аомине медленно бредёт по пустынным улицам, он и не заметил, как стемнело. Мыслям тесно в голове — они роятся, бьются о черепную коробку и очень сильно мешают жить. Хочется вытряхнуть их оттуда, чтобы было пусто и спокойно. Дайки даже мотает головой в надежде, что хотя бы некоторые вылетят. Но их, кажется, стало только больше, а он уже совсем не справляется с тем, чтобы привести их хотя бы в относительный порядок. И во всём виноват дебильный Бакагами. С какого дуба он вообще рухнул в его жизнь?! Сил нет ни на что, но Аомине упрямо прётся в душ. Чисто по привычке. Почти горячие струйки воды приятно стекают по замученным плечам, рукам, спине, а Дайки стоит, закрыв глаза, не в силах пошевелиться. Он абсолютно вымотан и опустошён морально. У него всегда так: после сильных эмоциональных всплесков наступают безразличие и неприятная пустота. Мысли уже не роятся, так, скорее копошатся и недовольно гудят, и голова гудит вместе с ними. Но в каждой из них обязательно есть он. Кагами. Кагами. Кагами. Кагами. Кагами… Слишком много сэйринского придурка на одну несчастную голову Дайки. Он глубоко вздыхает и с силой прижимает ладони к лицу. Пора было вылезать из душа, чёрт знает, сколько времени здесь провёл; оно растягивалось, как дурацкая жвачка, которую пытаешься разделить на две части. Аомине вытягивает перед собой ладони — они мелко подрагивают, как, впрочем, и ноги. Оказывается, он замёрз. Это же сколько надо было здесь простоять, чтобы успеть продрогнуть под почти горячей водой? Не меньше часа точно. Аомине рухнул на с утра не заправленную кровать. Надо было всё-таки выпить таблетку: гудение превратилось в нестерпимую головную боль. Но нет никаких сил больше двигаться. Хочется закрыть глаза и перестать быть, чтобы не думать о том, как разгребать всё это.  — Вот же дерьмо… — шипит Аомине в темноту, надавливая на виски в надежде ослабить боль. Лучше бы они сегодня совсем не встречались, может быть, Дайки бы пребывал в неведении ещё некоторое время. Не сказать, чтобы в блаженном: последние пару недель было не очень круто — Аомине никак не мог понять, что с ним происходит. Сегодня понял. И до сих пор это не укладывалось в голове. Ну не мог он, Аомине Дайки, влюбиться в парня, да ещё и в такого, как Кагами. Это было просто невозможно. Но оно было. И было довольно неслабо. По крайней мере, Дайки понимал, что само через неделю-две оно вряд ли пройдёт, даже если они с Кагами не будут видеться. От осознания безнадёжности своих чувств было хуже всего. Даже то, что его первой любовью оказался парень, давило не так. Чёрт. Чёрт. Чёрт! Почему в его жизни не может быть так, как у нормальных, обычных людей? Почему не какая-нибудь миловидная девчонка, как те, которых он видит каждый день на обложках журналов? Никакого «а вдруг и Кагами…» ему в голову даже не приходило да и не могло: всё-таки он был реалистом и считал, что ложная надежда — одно из самых худших чувств, которые могут быть. Конечно, сразу после любви к накачанному, здоровенному парню.  — Дерьмо, — повторил он, задумчиво глядя в темноту и всё ещё не представляя, что теперь делать.