Зеленый жемчуг

— Ты совершенно напрасно себя изводишь, — успокаивал Тусю Клод. — При всем уважении к твоим дарованиям, ты можешь припомнить какие-то твои видения из будущего, которые уже стали реальностью? Туся виновато пожимала плечами, ибо ничего существенного вспомнить не могла. Приснившиеся перед экзаменом билеты и угаданные подарки были не в счет. — Будущее — это настолько тонкая материя, что любые прогнозы можно делать только с оглядкой на теорию вероятности, — опираясь на научные аргументы, вторила жениху Наташа Серебрянникова. — Не просто же так все предсказания оракулов древности более чем туманны, а перемещения во времени так и остались мечтой.  — Если бы существовала такая возможность, — вздохнула Туся, — я бы, не задумываясь, переместилась по ленте времени в день возвращения Командора.  — Наташа скорее всего последовала бы за тобой, — с обожанием глянув на невесту, пошутил Клод. — Ибо она ждет его возвращения с таким нетерпением, что я уже начинаю ревновать.  — Я просто мечтаю о красивом свадебном торжестве, — легонько щелкнув жениха по носу, пояснила Наташа. — Но пока я даже еще не выбрала платье. Она и в самом деле часами штудировала модные журналы разных эпох в попытке отыскать идеал. Выбор осложнялся тем, что на ее изящной фигурке одинаково хорошо смотрелся и тяжелый кринолин, и летящие складки античной туники, и измышления современных дизайнеров, которые, правда приходилось корректировать с учетом небольшого роста. Туся временами тоже включалась в эту игру, хоть немного отвлекавшую от тревожных мыслей. Впрочем, любая попытка представить, какой же именно наряд пришелся бы по вкусу Арсеньеву, заставляла ее сердце сжиматься в тревоге и тоске. И совсем в тему ее переживаний и Наташиных предсвадебных хлопот оказалось приглашение на два спектакля знаменитого Зальцбургского фестиваля[1]. Музыка Моцарта, да еще и в живом акустическом звучании сама по себе являлась настоящим подарком, особенно два его оперных шедевра: «Свадьба Фигаро»[2] и «Похищение из Сераля»[3]. А уж сознание того, что за дирижерским пультом будет стоять не просто замечательный музыкант, но и хороший друг, а вернее, испытанный боевой товарищ, наполняло сердце радостью, делая ожидание еще более приятным. Надо сказать, что Сережа Савенков оказался тем редким счастливчиком, для которого ранение, несовместимое с продолжением службы военного радиста, не только не сломало жизнь, но дало шанс вновь проявить себя в основной профессии.  — Обидно, конечно, что освобождение Ванкувера увижу не с переднего края фронта и не из рубки боевого корабля, — делился он с товарищами, регулярно навещавшими его и на Лее, и на Земле. — К тому же с отцом и ребятами жаль расставаться. Но со мной остается музыка, а это, согласитесь, немало. — За скрипку Амати[4] ты уже поквитался, — напоминал раненому товарищу Арсеньев, намекая на успех в освобождении пленников и важность данных, которые в институте Эпидемиологии успел передать радист. — Теперь стоит продолжить дело жизни ее владельца. В память о нем и о тех, чья песня уже никогда не прозвучит. Сережа старался следовать этому завету. Еще в госпитале он начал заниматься, постепенно восстанавливая форму, разучивал новые партитуры, изучал записи ведущих мастеров, чтобы выйти к оркестру не с пустыми руками. Тем более, предложения были одно заманчивее другого.  — Я понимаю, что я пока интересен антрепренерам, прежде всего, как герой войны, человек, о котором рассказывали в межсети, — рефлексировал он. — Теперь у тебя есть шанс доказать, что и как музыкант ты стоишь не меньше! — в один голос убеждали его Вернер и отец. Дирижерский дебют Сергея в Солнечной Системе состоялся на памятном балу миллиона орхидей, и уже через пару месяцев его имя прочно утвердилось на афишах несмотря на то, что конкуренция среди музыкантов была достаточно высока. Европейская и восточноазиатская элита почти не признавала электронного звучания, не жалея спонсорских взносов на поддержку оркестровых и хоровых коллективов. Поэтому приглашение на один из старейших в Европе Зальцбургский фестиваль являлось не просто большой удачей, но признанием дарования, куда более весомым, нежели победа на любых конкурсах.  — Я гожусь тобой, сын! — улыбался Семен Савенков, вспоминая, что им всем пришлось пережить в страшные дни, когда Сергей находился между жизнью и смертью. — Жалко, что не сможем присутствовать на твоем триумфе, — вторили ему Пабло и Дин, которые так же, как и Семен Александрович, получили, наконец, новое назначение и со дня на день ждали приказа. — Ну, ничего, Клод нам потом расскажет.  — Я передам вам запись, — улыбался Сергей, который точно знал, что для отца и друзей ценность представляет только гром аплодисментов после спектакля.  — Я постараюсь его морально поддержать, — пообещала сеньора Эстениа. — Мы постараемся, — улыбнулась она, поглаживая заметно округлившийся живот. К осени она обещала порадовать Савенкова-старшего еще одним сыном.  — Еще неизвестно, кому кого поддерживать придется, — вздохнул Пабло, который опять переживал за мать.  — Все будет хорошо, — лучезарно улыбаясь, успокаивала его сеньора Эстениа. — Я всегда мечтала об еще одном ребенке, но твой отец был против.  — А я наоборот когда-то хотел попросить у мамы братика, — печально улыбнулся Сережа Савенков. — Но она не успела.  — Зато теперь у тебя есть возможность исполнять для брата колыбельные силами целого оркестра, — похлопал его по плечу отец. — Берегите друг друга, — напутствовал он остающихся на Земле жену и сына, силясь заключить в объятья всю свою заметно разросшуюся семью.  — Возвращайтесь поскорее! — с мольбой смотрела на мужа и сына сеньора Эстениа.  — Жизнь — удивительная штука и подкидывает нам самые невероятные сюрпризы, — делилась она с Мишель. — Раньше я с ума сходила в разлуке с моим Паблито. А теперь приходится находить где-то силы, чтобы волноваться за пятерых. Сережа, конечно, очень милый мальчик, такой внимательный, чуткий. Но о себе он не печется совсем! То лекарство забудет принять, то на время визита к врачу репетицию назначит. Была бы его воля, он бы не ел, не спал, а только бы своей музыкой занимался. Прямо один в один мой Пабло, которого из межсети приходится пинками выгонять.  — Самое главное, что занятия идут впрок, — успокаивала подругу Мишель. — А таланты получили признание. Туся не могла не согласиться с графиней. Если способности Пабло она сумела оценить еще на Ванкувере, то знакомство с дирижерским искусством Сергея, состоявшееся уже здесь на Земле, не оставило никаких сомнений в том, что его гибель стала бы серьезной утратой для музыкального искусства. Парень обладал ярким дарованием и не только демонстрировал отточенное изящество жеста, но и увлекал своей идеей других, в ходе репетиций добиваясь идеального выверенного звучания. Даже избалованные музыкальные критики говорили о нем, как об одном из лучших современных интерпретаторов венских классиков [5]. И на фестивале в Зальцбурге свои лучшие качества Сергей собирался продемонстрировать. Из двух опер Туся, конечно, лучше знала «Свадьбу Фигаро», которую еще в детстве слушала с отцом и прабабушкой в Большом, а потом еще несколько раз на Ванкувере в исполнении как местной труппы, так и гастролировавших там коллективов. Однако насладиться музыкой и по достоинству оценить искусство дирижера ей не дали. Рядом с ней сидели Мартин с невестой и Макрибун с обеими женами. Хотя оба барса и их спутницы бурно аплодировали после каждого номера, весь спектакль они пытались узнать, когда же герои прекратят свои завывания и перейдут на нормальную речь. На другом ряду Наташа объясняла Клоду что-то про феодальное право первой ночи и борьбу третьего сословия за свои права. И все это шушуканье к тому же перемежалось умильными вздохами Мишель и сеньоры Эстении:  — Ах, какой замечательный мальчик. Туся не возражала, однако ей все же хотелось не только разглядеть Сережу, в строгом старомодном костюме немного похожего на пингвина, но и услышать Моцарта. Такая возможность представилась во время следующего спектакля, на который их компания отправилась уже в сокращенном составе. Макрибун и Мартин прийти не смогли, так как у одного было очередное собеседование и подписание основных документов в его горнодобывающей кампании, у другого — визит к протезисту. Имплантированная конечность приживалась в штатном режиме, но для полного успеха не следовало пускать лечение на самотек. Сеньору Эстению и Мишель вызвали по делам приюта. Клод с утра тоже сдавал какой-то экзамен, но к началу спектакля он все же успел вернуться в Зальцбург. Заняв свое место в партере, Наташа по обыкновению начала лекцию об общественном устройстве Османской империи и иерархии жен в султанском гареме, помешав Тусе прослушать увертюру. Однако, увидев сцену, испуганно замолчала. Режиссер-авангардист решил осовременить постановку и перенес действие на разгромленный Ванкувер и далее в окраинные миры и на планеты Альянса. При этом испанский гранд Бельмонт и его друг Педрилло носили броню подразделения «Барс», прекрасная Констанца и ее подруга Блондхен бежали от войны, но по пути оказались захвачены коварными пиратами, предводителем которых был злокозненный Осмин. А турецкий паша Селим представал в облике экзотического, но благородного правителя некоего окраинного мира.  — Это что за хрень? Где они среди барсов видели таких нытиков? — едва прослушав выходную арию главного героя, в которой тот изливал свою тоску по возлюбленной, не мог скрыть возмущения Клод. — А как он оружие держит? Он же целится себе в живот. И почему эти так называемые барсы круглосуточно разгуливают в броне, словно на боевом задании? Их же любой дурак раскроет. И этот Осмин туда же. Интересно, где он снаряжением «Кобры» разжился? С бою, как мы, взял? Его же просто так даже на черном рынке не приобрести. Зачем Серега вообще согласился дирижировать этим балаганом? Это же какая-то неправдоподобная туфта, а не спектакль! И сюжет совершенно дурацкий. Хотя Туся и сама не являлась сторонницей различного рода авангардных переосмыслений, она попыталась объяснить боевому товарищу, что постановку осуществляет режиссер, а Сергей только дирижирует музыкой, которая прекрасна.  — Понимаешь — это же опера! И это искусство условное, — поддержала Тусю Наташа. — Кроме того, ты же сам рассказывал, что вам приходилось охранять конвои с беженцами не только от кораблей змееносцев, но и от пиратских армад. Да и Семен Александрович с Дином живописали, как им еще в мирные времена приходилось от различных бандитов отбиваться. Так что режиссер почти попал в струю, попытался придать Моцарту еще большую актуальность. Туся подумала, что Моцарт актуален во все времена и без режиссерских вывертов, а Клод еще больше нахмурился.  — Я бы ни при каких условиях не допустил, чтобы моя невеста оказалась в руках у пиратов и попала в гарем владыки окраинного мира, — горячо заверил он Наташу, найдя в полумраке зала ее губы. — Да и не верю я как-то в благородство этих окраинных владык! Впрочем, насчет актуальности Наташа была права: до начала противостояния Содружества и Альянса тема пиратства поднималась на заседании Ассамблеи Межгалактического Совета едва ли не каждый месяц. Пираты окраинных миров в последние годы обнаглели до такой степени, что нападали не только на торговые караваны и пассажирские лайнеры, но и на военные корабли. Крупные и ответственные перевозчики вынуждены были повышать стоимость своих услуг из-за необходимости выделять значительные средства на обеспечение безопасности. Страховые компании несли колоссальные убытки, ибо выплаты потерпевшим и семьям похищенных едва ли не превышали прибыль от продажи полисов. Во многих мирах пиратство каралось смертной казнью. Звездолеты без опознавательных знаков безжалостно уничтожались, искатели легкой наживы гибли тысячами. И все равно собранные из непонятного металлолома разномастные корабли продолжали бороздить просторы галактики. Ибо преступный бизнес приносил немалый доход, а пиратские боссы имели надежного покровителя в виде корпорации «Панна Моти». С первых лет после открытия «вакцины смерти» и начала производства Зеленого Жемчуга между пиратами и воротилами Альянса был заключен негласный договор: змееносцы покровительствовали пиратам, те в ответ исправно поставляли на фабрики Корпорации пленников из числа тех, кого нельзя было продать в бордели и гаремы окраинных миров. Более того, до Туси доходили смутные слухи о том, что в качестве своеобразной платы за спокойствие торговых путей в подконтрольных Рас-Альхагу мирах, змееносцы отдавали пиратам молодых, красивых женщин и юношей для продажи в бордели и гаремы. Будущий живой товар сортировали еще на стадии вакцинации, чтобы затем из карантинных зон переправлять на пиратские суда. Перед Тусиным взором почему-то промелькнуло знакомое по Славиным видениям лицо Ленки Лариной. Девушка сидела в забранной частой решеткой, холодной и душной клетке в трюме пиратского корабля. Из ржавого крана где-то в коридоре заунывно капала вода, кое-как закрепленные под потолком лампы мерцали от перепадов напряжения, а старая проводка на противоположной стене дымилась и искрила. Пленница дрожала от холода, при этом у нее кружилась голова от вредных испарений и очень хотелось пить. И все же эти неудобства не шли ни в какое сравнение с тем ужасом, который в ней вызвал гулко разнесшийся по пустому коридору звук тяжелых и властных шагов. В проеме решетчатой двери возник высокий крепкий мужчина в неопрятном камуфляже без опознавательных знаков и с лазерной плетью в руках. Заскорузлые от крови пальцы с наслаждением скребли рыжую шерсть на груди, проглядывающую сквозь засаленный ворот распахнутой куртки. В колючей рыжей бороде пряталась кривая ухмылка. Потом он наклонился, и в лицо пленницы оценивающим, равнодушным взглядом глянули стальные безжалостные глаза. Тусе сделалось не по себе. Она поняла, что это вовсе не Ленка, о судьбе которой она ничего не знала, да и не могла знать, а она сама сидит в клетке, словно под электронным микроскопом препарируемая тяжелым взглядом пирата…  — Что с тобой? Тебя аж холодный пот прошиб. Ты не заболела? — участливо наклонилась к ней Наташа.  — Все в порядке, — пересохшим ртом прошептала Туся, судорожно вдыхая напоенный тонкими ароматами дорогих духов, кондиционированный воздух, и пытаясь стряхнуть наваждение. Она все еще сидела в зале, где звучала музыка Моцарта. Сережа Савенков сегодня, кажется, превзошел многих мастеров прошлого. Оркестр под его управлением звучал, как единый организм, в дивных, жизнеутверждающих звуках передавая малейшие оттенки переживаний молодых героев. В условно прекрасном мире гения венского классицизма нежная Констанца и неунывающая Блондхен томились в разлуке с любимыми, отважный Бельмонт и предприимчивый Педрилло вынашивали планы спасения, а коварный Осмин плел свои козни. Вот только происходящее на сцене, те образы, которые вызвал к жизни режиссер, выступали контрастом молодому задору и светлым, немного игривым интонациям веселого зингшпиля, написанного задолго до сороковой симфонии, «Дон Жуана» и «Реквиема». Моцарт представлял сералем дом родителей своей невесты Констанцы, а в образе Осмина видел едва ли не собственного отца, не дававшего согласие на брак. И конечно же, у его героев все благополучно разрешилось, и даже неудавшийся побег не стал препятствием для воссоединения. Туся снова увидела рыжебородого пирата. Склонившись с лазерным бичом над беззащитной пленницей, он оглушительно ревел, каждое слово сопровождая ударом: — Я уничтожу тебя, тварь! Ты предала меня! Сейчас же отвечай, кому ты передала наши координаты? Отвечай немедленно! Я тебе все пальцы переломаю! Я выдавлю твои глаза, расплющу твою голову, как орех, чтобы ты уже никогда даже по нейронной связи не могла выходить в межсеть! Истерзанная женская фигура, пытающаяся вжаться в грязный, заплеванный пол, выглядела размытой, но Туся нутром ощущала боль и ужас незнакомки, к которым примешивались упорство, твердое намерение держаться до конца и насмешливое удовлетворение от выполненного долга. Тусе захотелось разрыдаться от боли и бессилия. Она знала, что в ее силах помочь, но не могла сообразить, как это сделать. Тем более, разобрать, где и, главное, когда происходила сцена истязания: в настоящем, будущем или прошлом не представлялось никакой возможности. Ей мучительно захотелось, чтобы рядом оказался Командор. Уж он-то нашел бы способ проучить негодяя, уж он бы сумел его отыскать. Туся увидела охваченный пламенем пиратский корабль, и барсов группы Арсеньева, которые в абордажном бою отстаивали свободу и спокойствие пассажиров корабля с опознавательными знаками Содружества. После спектакля Сережа Савенков, которого взыскательная публика принимала с большой теплотой и буквально утопила в овациях и цветах, пригласил друзей на пресс-конференцию и банкет. Журналисты и музыкальные критики в один голос превозносили безупречный вкус и чувство стиля молодого дирижера, отмечали его умение работать с таким хрупким материалом, каким являлась музыка Моцарта. И конечно же все удивлялись, каким образом в жутком горниле войны ему удалось сохранить душевную чистоту, тонкость и эмоциональную отзывчивость. — Отзывчивость меня и привела на борт боевого корабля, — слегка покраснев, скромно улыбался Сережа. — Когда на твоих глазах нелюди убивают людей, только законченный зачерствелый эгоист останется в стороне. Он хотел добавить что-то еще, но его уже не слушали. Зацепившись за тему войны, отмечали новаторство режиссера, который сумел по-новому прочесть незатейливый сюжет зингшпиля, наполнив его глубиной и сумев провести яркие и интересные параллели.  — Параллели, перпендикуляры, — недовольно ворчал Клод. — Лучше бы Сережке дали договорить про войну! По мне, так этот режиссер ни в музыке ничего не смыслит, ни о том, что творится за пределами Солнечной системы, не имеет ни малейшего понятия. Туся была тоже согласна, что в антураже галантного восемнадцатого века или более ранних эпох, история выглядела бы правдоподобнее и больше подходила к музыке.  — Понимаете, я увидел костюмы и декорации только на генеральном прогоне вчера, — оправдывался перед друзьями Сережа, словно в чем-то был виноват. — И про скорчер я им объяснял, и про то, что пираты редко, когда могут себе позволить такую роскошь, как броня «Кобры». Но мне сказали, что уже поздно что-то менять. Тем более, что про «Кобру» они тут вообще впервые слышат. Просто сделали костюм, надергав красивых картинок в сети.  — Мы никого не хотели обидеть, — услышав возмущенные реплики Клода, к ним подошел режиссер. — Просто военные — такие занятые люди, и у них везде сплошные секреты. Я пытался найти хорошего консультанта, даже посылал запрос в штаб, но мне ответили отпиской. Туся подумала, что, если бы постановщик действительно преследовал цель не просто уловить конъюнктуру, а соблюсти какую-то достоверность, он вполне бы мог обратиться за консультацией к молодому маэстро. Тем более, что биография Сергея Савенкова ни для кого не являлась тайной. Теперь же делец от искусства пытался сделать хорошую мину при плохой игре и старательно делал вид, что ему интересны пространные объяснения, в которые пустился вошедший в раж Клод. Не желая привлекать к себе внимание досужих журналистов, Туся вышла на балкон, вдыхая свежий альпийский воздух и любуясь панорамой вечернего Зальцбурга, сияющего огнями подсветки и великолепными иллюзиями красочных проекций. Оживленные мастерами голографии дамы в пышных платьях с фижмами и кавалеры в шелковых камзолах прогуливались по аллеям сада Мирабель, кружились на Соборной площади в фигурах чинного менуэта, покачивались в золоченых каретах и портшезах, направляющиеся в древний замок и Дворец Альтенау. Извилистые, узкие улочки зажатого между скалами и рекой старого города были наполнены огнями, смехом, веселыми голосами и звуками популярных мелодий. Ветер приносил запах хвои, смешанный с манящими ароматами изысканных блюд, которые предлагали посетителям многочисленные ресторанчики. Все вокруг дышало атмосферой праздника, благоуханием летних садов, радостью жизни. И все же этот безопасный, благополучный мир, знать не желающий о том, что где-то существует горе, слезы и боль, казался Тусе более иллюзорным нежели голографические дамы и их не менее призрачные кавалеры. Конечно, оперный певец не должен уметь обращаться с боевым оружием, а модному режиссеру совершенно необязательно знать, как выглядит броня «Кобры». Но почему все эти знания пришлось приобрести затравленной, испуганной девчонке, да и не ей одной.  — Все в порядке? — на плечо привычно легла мягкая ладонь Наташи Серебрянниковой.  — Конечно. Просто решила подышать воздухом. А почему ты там бросила Клода? Наташа лишь с улыбкой махнула рукой.  — Ему сейчас не до меня. Он полон энтузиазма провести курс молодого бойца для всего оркестра, хора и гостей.  — Он сильно рискует, — обеспокоенно покачала головой Туся. — Ему не следует так раскрываться.  — Прессе он и так известен, как воспитанник графа и графини Херберштайн, еще более взбалмошный и эксцентричный, чем они, — пожала плечами Наташа. — По официальной версии он отправился добровольцем на Ванкувер и служил там в подразделении «Барс».  — Надеюсь ему хватит ума сдержаться и не выболтать тут про участие в освобождении пленников «Панна Моти» и операцию в институте Энергетики? Ох, не о Клоде сейчас следовало Тусе беспокоиться. Хотя, с другой стороны, если бы они с Наташей остались в банкетном зале с разгоряченным барсом, им бы, возможно, удалось избежать многих бед. Произошедшее далее Туся помнила очень плохо. Одна из проекций, украшавших примыкавшие к концертному залу горы, вдруг ожила. Дама в фижмах и кавалер превратились в двух крепких незнакомцев в черных арамидовых костюмах. Еще двое спустились со скал на тросах. Одновременно с этим или чуть раньше Туся почувствовала едва заметный укол в плечо, после которого мир закружился, а руки и ноги сделались ватными и непослушными. Безвольно обмякшее в руках злоумышленников тело охватил парализующий холод, заледеневшая гортань застыла, не в силах не то чтобы издать какой-то крик или всхлип, но сделать пару нормальных вдохов. При этом звуки окружающего мира сделались навязчивыми, тягучими и доносящимися словно через вату. Последнее, что запечатлел меркнущий взор, было перекошенное в почти неразличимом крике лицо выбежавшего на балкон Клода и надрывающаяся где-то далеко в ином мире пожарная сигнализация. Потом начался подъем, небосвод закружился бесцветным калейдоскопом, голографические дамы и кавалеры в панике разбежались кто-куда, и мир поглотила тьма.