Прятки.

      Интересно, а что чувствует человек, когда ему делаешь больно?       Что чувствует, когда кричишь, обзываешь, говоришь, что ненавидишь?       Может быть, ему хорошо от этих слов, а может быть внутри него все взрывается, услышав такое лично от тебя.       Может быть, ты был слишком дорог этому человеку, и он надеялся, что никогда не услышит всех этих оскорблений и криков.       Но я тогда был не в себе. Я был глуп. Я ненавидел самого себя.

***

       Все началось с моей темной комнаты, в которую еле пробивались лучи искусственного солнца, созданного магией нашего Короля. Тогда я был опечален чем-то, или лучше сказать озадачен. В голове было пусто, как и в душе. Нельзя утверждать, что я был в депрессии, но скажу точно, что я был на её грани.        Шаги Папируса за стеной заставляли успокоиться и обдумать собственную жизнь, которую я просто презирал. Я всегда был уверен, что лучше бы я не появлялся на свет. Но, может быть, я ошибался? Может быть, я все-таки приношу хоть какую-нибудь, мать вашу, пользу?! Дайте мне ответ. Прошу. Кто-нибудь…        В грудной клетке что-то жгло и ныло. Я вздрагивал, думая, что это поможет избавиться от этого назойливого чувства, но всё тщетно. И тогда, да, именно тогда, в моей черепушке что-то щелкнуло. Громко, оглушая меня и затуманивая мой нездоровый, извращенный разум.        Хотелось громко смеяться.        Ха. Ха-ха. Ха-ха-ха!        В черепе слышался звонкий смех. Но он был настолько неприятен, что хотелось блевать. Это был мой собственный смех, который казался мне таким противным, что захотелось убить себя же только лишь за этот звук.        Я хватался за черепушку, начиная царапать её вплоть до мелких крупинок праха, которые аккуратно ложились на мою измятую подушку. Я будто бы бился в конвульсиях, но недолго. А лучше бы продолжил.        Стоило мне только щелкнуть пальцами, как я оказался в том самом «гараже», в котором проживала та милая девица с противным имечком. Фриск. Моя маленькая девочка. Она была там, и я не смог скрыть своей радости. Радость превратилась в широкую, подрагивающую улыбку на моем лице, лишь стоило посмотреть на её аккуратную, чуть сгорбившуюся спинку.        Она обратила на меня внимание. — Санс! Доброе ут-… — Она не смогла договорить своей фразы, ведь вмиг оказалась над полом, а после впечаталась в стену, сморщившись и издав такой милый звук боли. Её маленькое тельце упало на пол в угол небольшого строения. — Моя. Фриск. — Я вспотел. По моему подбородку текла слюна алого света. Взгляд дрожал. Я шел к ней.        Я не знал, что мной тогда владело. Не знал. Не знал. Незналнезналнезнал!        Выражение лица человека выражало полное недопонимание и страх. Это. возбуждало. Да, блядь, я возбудился на ребенка! Можете покарать меня за это! Да я и сам себя корю за мое извращение. Но я не смог ничего с собой поделать.        Я сел перед ней. Схватил одной рукой за тоненькую талию, прижимая к себе, а второй я полез ей под черный, с красными полосами, свитер. Я наслаждался не только нежной кожей под своими фалангами пальцев, но и покрасневшими щечками Фриск. Наслаждался тихими вздохами и тем, как она упиралась в меня ладонями, пытаясь оттолкнуть. И ведь я понимал её. Я понимал, как пугаю её, но не мог остановиться. — С-санс? Прошу… — прошептала она, из-за чего я сжал ладонь на талии сильнее. Я ненавижу этот голос. Заткнись, тварь.        Рука, что была под свитером, щекотала животик, поднимаясь все выше, пытаясь настигнуть желанного. Девчонка упиралась все сильнее. Я укусил её шейку, чтобы не рыпалась. Маленькие ручки вздрогнули и ослабели. Да, Милая, успокаивайся.        Я готов был самоуничтожиться. И знаете что? Я готов был опуститься на колени перед ней, лбом упереться в пол и молить о прощении. Я был готов пойти на этот шаг и опуститься перед этим маленьким ничтожеством, потому что я знал, что она еще совсем мелкая, и будет бояться меня после того, что я планировал сделать с ней тогда. Я не хотел этого страха с её стороны, хотя всеми силами пытался сделать так, чтобы она, наконец, отвалила от меня. Нашла себе другого возлюбленного и приставала к нему. Но. Я никуда её не отпущу. Никому не дам в обиду. Только себе.        И, Боже, спасибо тебе, что не дал мне закончить начатое.        Когда рука, что была под верхом, начинала доползать до еще небольшой, совсем не сформировавшейся груди, в это строение, что было наполнено жуткой атмосферой, зашел мой брат. — ЧЕЛОВЕК! Я ПРИНЕС ТЕБЕ ЕД… — Слышится звук падающей железной миски. Корм рассыпался. —…ДУ. — Я чувствую на себе пристальный взгляд Папируса и тут же останавливаюсь. Понимаю, в какую жопу я попал, и тяжко вздыхая, опустил голову.        Меня тут же отбрасывает в другую стену, что была справа от меня, и я слышу, как мой долговязый братец быстро подходит к хныкающему человеку и прижимает его к себе. Я не знаю, как у этих двоих получилось подружиться. Я даже не помню, как это произошло. Но теперь Папс играет роль «мамки», всячески оберегая свое дитя. — ЭТО ЧТО ЗА ХУЙНЯ?! — Кричит он, и я тут же жмурюсь не то, что от его высокого голоса, а от стыда. От того, насколько я был ужасен. От того, какую моральную боль я причинил тогда той плачущей дряни. И, сука, я понял, насколько дорога мне эта девчонка, и почему меня так волнует её отношение ко мне. — ИДЕМ, ЧЕЛОВЕК. СЕГОДНЯ БУДЕШЬ В ДОМЕ. — Это последнее что я услышал, после того, как в меня бросили заостренную кость, задев лишь мою скулу. Потом я услышал торопливые шаги, завывание ветра и громкий хлопок деревянной дверью.        Веки потяжелели, самостоятельно закрываясь, и я будто бы потерял сознание, но это было что-то другое. Я размышлял о своей бесполезности, о тщетности своего бытия, и размышлял о Фриск, что проливала слёзы в нашем доме.        Кажется, я слышал её плач в своей голове.        Весь день и всю следующую ночь я не открывал глаз. Я размышлял, и размышлял, и, походу, начинал терять рассудок.        Что же это было?

…?