Прятки.

      Переживание — сложная штука.       Иногда оно доводит до безумия, когда ты сидишь на полу, царапая себе лицо, и думая, что же происходит с тем, за кого ты переживаешь.       По коже пробегает холодок, как только ты думаешь о плохих последствиях, а после — резко теплеет, когда думаешь, что все может обернуться по-другому.       Но переживания становятся еще сильнее, если этот кто-то тебе дорог.

Мои переживания были болезненными.

***

      Это был день, казалось бы, совершенно обычный. Всё как всегда: Сплю, просыпаюсь от криков Босса, удар, удар, удар, просыпаюсь до конца, одеваюсь, ухожу из дома, закуриваю, и… облегчение. Я снова в одиночестве. Думал пойти проверить девчонку, но после просто наплевал на неё. Мне хотелось побыть одному. Хоть раз в жизни. Оставьте в покое.       Я докурил достаточно быстро. Странно, но я был подозрительно расслабленным, что даже не замечал, как делал слишком большие затяжки. Кинул окурок в снег и пошел дальше по грязной, снежной дороге, слушая смешки в свою сторону и оскорбления. Какие приветливые монстры, как же я счастлив жить в этом окружении!       Да нихуя подобного.       Каждый, сука, Божий день я слышу грязные слова в свою сторону. В меня кидают этими ссаными снежками... Да чем в меня только не кидают! Не знаю, как я стал врагом народа, я ведь, в принципе, ничего не делал. Только если, напиваясь, лез в драку. Да ладно, ребят, кто в этом Подземелье этого не делал? Покажите мне его. Хочу заглянуть в его глазёнки.       Хорошо, Санс, успокойся, главное не обращать внимания, так ведь? Я выше всего этого. Выше…       Как бы я не успокаивал себя, как бы, блядь, не пытался думать о хорошем, всё идет наперекосяк. Агрессия переполняет меня с ног до головы. Хочется убить кого-нибудь, задушить, разорвать на части! Но тогда и меня разорвут. Я отброс общества. Один против миллиона. Я путаюсь в своих собственных желаниях. Они, как ленты, что переплетаются между собой в моей голове, завязываются в узлы, а потом хрен размотаешь.       Сумев утихомирить свои мчащиеся мысли в черепушке, я наконец насладился тишиной и своей собственной компанией. Казалось будто бы ничто не может потревожить, ничто не может разрушить это блаженство, что проникало внутрь моих костей, растекаясь по ним, словно кровь в человеческих венах.       Я должен был пойти на пост. Ха-ха. Всем давно известно, что я этого не сделаю. Ах, если бы было так, что для того, чтобы пересечь барьер, нужно лишиться половины своей души, а как всем известно это очень болезненно, я бы согласился. Я бы бежал со всех ног к этому чёртову барьеру, лишь бы свалить поскорее от всех этих косых взглядов, грубых, пропитанных алкоголем и сигаретным дымом, голосов.       Гуляя по всему Подземелью, останавливаясь на небольшой отдых, я не заметил, как время приблизилось к вечеру.

***

       — Дома, — тихо проворчал я, снимая кроссовки и проходя вперед. Братец сидел на диване, важно закинув ногу на ногу и уткнувшись взглядом в зомбоящик.        — Человек в гараже? — Спросил я, садясь на диван рядом с Папсом. В ответ я получил лишь удивленный взгляд.        — ХМ? Я ДУМАЛ ТЫ ПРОВЕРИШЬ, — ответил этот высокорослый. Я закатил зрачки и раздраженно выдохнул. Почему всегда я? Ну, отвечать я не стал, а лишь встал с дивана и поплелся к выходу, бормоча себе всякого рода ругательства под «нос». Обулся, вышел обратно в этот собачий холод и побрел к гаражу. Наконец подойдя к нему, я открыл дверь, проходя дальше. Было тихо. Не слышал даже её кроткого дыхания.        — Эй, ребенок, ты тут? — Спросил я у пустоты, желая услышать её голос. Но в ответ лишь молчание. Да и внутри никого нет. Это заставило меня нахмуриться и занервничать. Обычно дитя уже тут как тут, а сейчас… Куда эта дрянь вообще могла деться? Она же трусиха, дальше ни за что бы не пошла.       Воспользовавшись телепортацией, я оказался прямо перед братом, от чего тот вздрогнул и чуть ли не врезал мне своим кулачищем по морде.        — СОВСЕМ СТРАХ ПОТЕРЯЛ, ИДИОТИНА? КАКОГО ХРЕНА ЗАХОДИШЬ В ДОМ В ОБУВИ, ДА ЕЩЕ И В СНЕГУ?! — Он явно был недоволен, но, заметив мой взгляд, он тут же фыркнул, одними только зрачками спрашивая, в чем дело.        — Фриск нет, — ответил я тяжело дыша. Папайрус нахмурился, отводя взгляд в сторону.        — ВЕРНЕТСЯ. СКОРЕЕ ВСЕГО ОНА ПРОСТО ГДЕ-ТО ЗАДЕРЖАЛАСЬ. НЕ МОРОЧЬ СЕБЕ ЭТИМ ЧЕРЕП. — Он был совершенно непоколебим, блядь. Вот тварь самолюбивая. Он ведь так заботится о ней, мурлыкает, а не разговаривает с этой мелочью, а сейчас показывает себя какой-то бесчувственной мразью. Но, несмотря на всю мою злость на брата сейчас, я просто громко выдохнул и покачал головой. Снял обувь, прошел к двери и оставил её там, телепортировавшись в комнату. Может он и прав?       Я лег на свой истрепанный жизнью матрац, закрывая ладонями «лицо». Кости неприятно охлаждали мои скулы, раньше я не чувствовал, насколько холоден. Но мои мысли не покидало то самое чувство... Такое странное. Будто тебя разрывает изнутри, царапает душу, впиваясь костистыми лапами в неё, и иногда останавливается, чтобы ты мог прочувствовать всю эту боль еще лучше. Кажется это называется — волноваться. Я волнуюсь? Волнуюсь за человека? А может я просто не хочу, чтобы она пока умерла, ведь мне так хотелось чтобы она умирала от моих рук. От моих и только. Я не понимал того, что чувствовал. Я переворачивался с боку на бок, пытаясь успокоиться, пытаясь остановить это тупое чувство.       Когда дитя было рядом, я мог чувствовать биение её сердца прямо на своих ладонях. Я мог чувствовать это даже если она очень далеко. Но сейчас все будто бы исчезало, и мои руки пронзало не биение, приятная вибрация, а иглы. Множество игл. Меня будто бы предупреждали, что я теряю малышку. Теряю. Она умирает не от моих рук. Больно. Больно! БОЛЬНО!       Я никогда не думал, что волноваться — значит страдать. Но во мне все же течет надежда, что Фриск в порядке, а потому я еще не сорвался с места, как бешеный пес с цепи. Я подожду. Еще немного. Подожду…       Час? Два? Три? Нет, прошла вечность. Я молился за сохранность человека. Блядь, какой я жалкий. Забил бы на это и все стало бы хорошо! Ребенок, прошу, приди целым, без царапин…       Я слышал, как внизу ходил Папс. Туда-сюда. Туда-сюда. Он тоже переживал. О, кажется он собрался идти на поиски.       Вибрация.       Сердцебиение.       Милая!       Вот теперь-то я и сорвался с места. Сорвался, будто мой матрац нагрели до двухсот градусов, и буквально вылетел из своей комнаты, спускаясь по лестнице и обгоняя своего брата. И как только я касаюсь дверной ручки, дверь открывается и меня обволакивает спокойствие. Спокойствие. Спокойствие… Ангел, что стоял пред нами и виновато улыбался нам, тихо извинялся за свое опоздание и говорил, что сейчас же вернется в гараж. Я чувствовал, как Папирус улыбнулся, успокаиваясь, как и я.       Я упал на колени. Прямо перед девчонкой. Я упал и обхватил её ноги руками, утыкаясь лбом в её живот. Я что-то бормотал. Сам не помню что. Я помню только холод с улицы, мягкую, нежную ручку малышки, что гладила меня по черепу, и единственные мои слова…

«Остановись, сладкая. Не делай мне больно, блядь. Не влюбляй меня в себя.»