Иллюзия счастья

Часть первая. «Играть в твою игру, И разрушать себя, Я не хочу рубить на части, Свой мир и собственное я... Но словно яд во мне Твой танец тысячи ночей, Ты топишь в них мечту о сказке, Боясь остаться вдруг ничьей... Одно мгновенье, короткий миг- Острее боли твой прощальный крик» Юрико прекрасно знала, что для Виктора и Юрия это не более, чем игра - этакое развлечение на окончание университета, чтобы развеять отвратительную скуку. А почему бы и нет? Почему бы не сыграть в игру, почему бы не поставить ставки и не выявить большего лицемера, что может играючи обвести вокруг пальца наивную девчушку, ставящую их в пример? Почему бы не назвать игру «Кто завоюет сердце неудачницы Кацуки Юрико» и не обозначить сроки, поставив, в качестве приза, например, девственность данной девчушки и новенькую машину, что сверкала лакированным боком на солнце? И началось-то все очень даже красиво, по правилам военного времени – атака с обоих франтов: обаятельный, знающий себе цену Никифоров, и наглый, дерзкий и притягательный Плисецкий. Никаких тебе цветочков, мишек и прочей мишуры, только четкий жесткий расчет и точечные удары по больным местам. Они – Виктор и Юрий – действовали слаженно и совместно, окружая и оттесняя несчастную Юрико к стене, припирая ее, вливая в уши горячую патоку лживых слов. И глупышка слушала, раскрыв рот, и велась на них, влекомая блеском Виктора и мраком Юрия. Они, как единое целое, как гидра, что отращивала все новые и новые головы, действовали на Кацуки, не отпуская ее от себя слишком далеко, надев на шею несчастной невидимый ошейник. «Ты наша», - шептали они в унисон, когда, остановив машину на утесе, пересели на заднее сидение и с обоих сторон стиснули несчастную серую мышку. «Ты наша», - не «моя», а именно «наша», ибо Вите и Юре было так веселее. И Юрико смущалась, пыталась отодвинуться, сжимала с силой пухлые ножки, одергивая задравшийся подол юбки, но стойко терпела чужие губы на своей шее и плечах – дальше парни не заходили, ибо главный приз, то, ради чего они затеяли игру, еще впереди, ускорять события не интересно. «Она наша игрушка. Надоест – выкинем», - смеялись на очередной вечеринке Витя и Юра, вливая в невинную овечку все больше и больше вина, смешанного с каким-то наркотиком: им не терпелось перейти на новый уровень, переместить эту толстушку на кровать, а один или двое – им не важно, игра давно уже перестала быть одиночной – Никифоров и Плисецкий объединились, ведь оба, как животные, хотели большего, хотели веселья. А что дает веселье лучше, чем изнасилование девственницы? Тем более пьяной, которая, еле стоя на ногах, приваливалась то к одному, то к другому, ища опоры и поддержки. Ища защиты. «Ну-ну, малышка, зачем ты так много пила, когда я говорил тебе, чтобы не перебарщивала?» - мягко журил Юрико Виктор, ненавязчиво приобнимая девушку за талию и губами скользя по раскрасневшейся щеке. «Тебе надо прилечь, а то заблюешь тут все. Мы же этого не хотим, да, Вить? Пошли», - нарочито грубо и строго бормотал Плисецкий, крепко вцепляясь в плечи девушки, чтобы, не дай Бог, она не убежала в самый разгар развлечений. Ведь не зря они тратили на нее столько времени? Подъем по лестнице был долгим, ибо Юрико то и дело намеревалась упасть или развернуться назад, чтобы продолжить веселье; в конце концов ее ждали там Пхичит и Крис, которые, нахмурившись, провожали девушку взглядом. «Ты уверена, Юри, что тебя не надо проводить до кампуса?» - обеспокоенно спросила Крис, когда японка, пошатываясь, привалилась к стене. «Нет, все хорошо. Виктор и Юра подвезут меня. Они обещали», - с улыбкой ответила тогда глупенькая Юрико, ощущая, как голова идет кругом. Дверь в спальню пинком отворилась, и Виктор, оставив замок на Юрия, втащил не сопротивляющуюся, почти спящую девушку внутрь, швырнув на кровать, и, скривившись, произнес: - Какая же она тяжелая, черт возьми. Словно тонну весит, Юр. - Раздевай ее, Вить, а не языком мели, черт возьми. Наркотик не будет действовать долго, - в тон Никифорову, ответил Юрка, делая ровно два оборота ключом и вытаскивая его из замочной скважины. Нечего кому-то прерывать их веселье. Кацуки быстро избавили от одежды, неаккуратно вытряхивая пьяную, не сопротивляющуюся и разомлевшую девушку из свободной блузки. Лифчик с девственно-белыми рюшами по краям небрежно перекинули через спинку кровати, а юбку, длинную, в складочку, просто-напросто скомкали и забросили в угол, лишь колготки не пожалели – разорвали, пустив не красивые стрелки по темному капрону. - А она ничего так, - присвистнул Юрий и усмехнулся, скользнув рукой под коленки девушки, подхватывая их и разводя в стороны для удобства. Виктор усмехнулся и языком скользнул по губам – ему натерпелось начать шоу, ибо маленькая незаметная камера уже была установлена в углу комнаты. Время для веселья пришло. *** Юрико зашевелилась, заерзала и захныкала, ощущая некий дискомфорт и тупую, саднящую боль внутри себя, словно туда, где было само женское естество, вогнали раскалённый прут, распирая, растягивая им невинную японку. Захотелось сильнее заерзать, извлечь то, что приносило боль, но тело, словно вата, не слушалось девушку, не подчинялось ей, безвольной куклой развалившись на широкой кровати. -В...Виктор, Юрио… - тихо позвала Кацуки и вскрикнула, когда ощутила, как поршень, что распирал ее изнутри, двинулся, входя глубже, упираясь, казалось бы, в саму матку. - Б-больно, мне больно. Кто-нибудь, - бессвязно хрипела Юрико, ощущая, как это нечто стало двигаться в ней, вызывая болезненные, сиплые стоны. - Кто-нибудь помогите… Слова, как мантра, жгли горло, а слезы соленой влагой стекали по щекам, чей-то заботливой рукой собранные и размазанные по приоткрытым, обветренным губам. Кацуки всхлипнул - раз, другой, третий и хотела было закричать, набрав побольше воздуха, но все та же ладонь плотно зажала рот, средний пальцем проскальзывая внутрь и прижимая размягченный наркотиком язык к небу: - Не визжи, свинья, - смутно-знакомый голос плеткой ударил по нервам, и Юрико, превозмогая боль и слабость, раскрыла глаза, уперев взгляд мутных глаз в кристально-чистую синеву неба. Виктор. Виктор Никифоров, обнаженный по пояс и держащий Юрико под колени, насиловал ее, грубо и быстро входя в узкое лоно девушки. Потроша ее на живую, вырывая первый и единственный крик из груди, что чайкой воспарил под потолок, оседая отчаянием на обнаженные плечи. - Вить, закидывай толстушку на себя, я тоже хочу, - засмеялся Плисецкий и с силой оттянул крупный сосок девушки, намеренно принося ей тем самым боль, заставляя скулить и ногтями царапать простыни. Смена позиций приносит мимолетное, но все же облегчение; Юрико перекидывают с одного места в другое, как тряпичную куклу, что неспособна была сопротивляться, лишь слабо размахивать руками, которые, в прочем, быстро завели за спину и больно сжали. - Ты входи первый, я буду вторым, - хрипло произнес Юрий, смотря, как Виктор, удобнее устраиваясь на кровати, сажает японку на себя, входя бесцеремонно грубо, быстро и глубоко в нее, вновь и вновь вырывая тихий жалобный скулеж из груди. Юра тоже не церемонился, лишь нанес на член смазку, провел пару раз рукой по нему и стал ввинчиваться в узкий вход девушки, шипя от дискомфорта. - Черт, ебанная девственница. Надо была вначале в нее что-то большое засунуть, чтобы нас двоих приняла, Вить! Но хер с этим, - зверем рычал Юрка, стискивая до синяков молочно-белые ягодицы Юрико, и входя, ввинчиваясь в нее, скользя по невинной крови внутрь, до самого конца. Кацуки закричала, но крик потонул в гомоне музыки и криков с первого этажа, выгнулась и птицей забилась меж двух сильных тел: боль, острая, кусачая, прошила тело насквозь, иглами врезаясь в низ живота и волнами расходясь по всему женскому естеству. Камера пиликнула, фиксируя этот момент. Плисецкий усмехнулся и сделал пробное движение. Кацуки сломалась, опадая на грудь Виктора и теряя сознание от болевого шока.