Кома. Первая и вторая книги.

      Желтые налитые колосья неспешно покачивались на ветру. Невдалеке так же неспешно покачивались деревья. Взгляд различил ель и березу и скользнул дальше, к границе поля и леса, где стояла деревня. Деревня была старая: деревянные дома с резьбой и филенчатыми ставнями, никаких столбов с проводами, пластиковых окон. Я шел через поле к дому, стоявшему на отшибе от деревни — простой сруб без резных украшений и крыльца, только конек на крыше. У дома меня встретила моя бабушка.       — Пришел, наконец. За воду спасибо. Поставь в сенях.       Я зашел в избу. Сбросил обувь, поднялся по ступенькам в длинные сени, поставил воду на длинную скамью вдоль стены и открыл дверь.       Небольшой коридорчик с вешалкой вел в три комнаты: справа, слева и прямо. Слева была кухня. Бабушка хлопотала у русской печки: доставала длинным ухватом горшки, залезала на лежанку, чтобы сорвать сушеных травок, ароматными пучками развешанных под потолком вперемешку с бусами сушеных грибов и чулками луковиц.       Картина была привычной и уютной.       — Я скучал.       Я сел за широкий стол, застеленный клеенкой с цветочным узором, и улыбнулся, увидев разрезанную дырку на уголке — я сам её сделал, когда мне было два года. Бабушка на это только махнула рукой.       — Конечно, скучал, — согласилась бабушка. — Всё бегаешь, работаешь, учишься. Знамо дело, оно надо. Но и родных забывать не следует.       Бабушка чмокнула меня в щеку, бросила на стол доску и поставила передо мной чугунок с вареной картошкой. Как по волшебству рядом появилась квашеная капуста, моченые яблоки, маринованные грибочки и стакан с разбавленным капустным соком. Я запустил руку в чугунок и спохватился.       — Бабуль, ты садись!       — Сейчас чаю поставлю и сяду, — бабушка ловко засунула старый железный чайник в пылающую печку и села за стол.       Странно. Она же всегда чайник на плите грела. Я перевел взгляд на левый угол около печки. Там стоял шкафчик с кастрюлями. Плиты не было — был очаг. Старый, обмазанный глиной, закаленный годами службы.       — Бабуль… — я перевел взгляд на бабушку.       — Ты кушай, внучок, кушай. Вот, яблочко попробуй моченое. В капусте мочила, с корнем солодки. В банке такую не сотворишь, липа — она дух дает!       Я вспомнил огромную липовую кадушку, стоявшую в чулане, и оживился.       — Бабуль, а как ты капусту квасишь?       — Да так и квашу — слой капусты, соль, яблоки, снова капуста, снова соль. Солодки еще добавляю. Секрет в водичке. Её совсем немного надо, чтоб кислоту не сбить.       — Ты какой-то отвар варишь из трав?       — Боль я варю. Болью и замачиваю. Киснет капуста в ней просто замечательно!       — Болью…       Я перевел взгляд на стоящий на шестке горшок с водой, закрытый тряпкой. Бабушка проследила за моим взглядом и принесла его за стол.       — Вот, гляди. Правильно сваренная боль.       В горшке плескалась вода, темно-серая, глянцевая.       — Научи, бабуль!       Заслонка с печи была отодвинута, чайник выловлен бесстрашной рукой с прихваткой. На шесток шлепнулся чугунок.       — Ну, иди за водой. И запомни — вода должна быть живая.       Живая — то есть из природного источника. Я зачерпнул ковшиком принесенной воды, принес её на кухню, наполнил чугунок.       Бабушка вручила мне деревянную ложку.       — А теперь мешай противусолонь и повторяй за мной: боль злобучую, боль ломучую вырываю из себя, закопаю в воду я…       Это была не бабушка. То есть, я видел бабушку, воспринимал её как свою родственницу, но это была не та бабушка, которую я помнил.       — Слова не важны, тут главное — настрой! — бабушка подняла палец вверх. — Ты когда мешаешь, представляй, как боль твоя из тебя вытекает, как вода её принимает и растворяет. Боль из тебя и перетечет. Мешай-мешай. Три по три раза. И повторяй наговор-то.       Я перемешал темнеющую воду, и бабушка ловко поставила горшок в печку.       — А теперь боль должна свариться/приготовиться. Пусть томится до кипения. А потом что хочешь с ней, то и делай — можешь врагу подлить, можешь березу напоить, или, как я, капусту заквасить.       Слово было одно, но смысл почему-то был двойным. Я напрягся, вслушался в бабушкину речь и понял — мы не на русском разговаривали, а на мокшанском.       — Ты не бабушка, — вырвалось у меня.       — Верно, — спокойно кивнула она; её фигура потекла, постройнела, волосы заплелись в темно-русую косу. — Я прабабушка. Всё запомнил, внучок?       — Запомнил. Может, ты хочешь что-то еще сказать?       — Как сегодня из дома выйдешь, так до полуночи не возвращайся, — после короткого раздумья сказала она. — На этом всё. Заглядывай почаще.       И я проснулась.       Я лежала у себя в комнате, в доме Стоунов. Был разгар июля. За окном светило утреннее солнце. Триша мурлыкала у меня под рукой. Сердце колотилось как бешеное.       Сон был как еще одна реальность — ярче, объемнее, но не имеющая четкости. Прабабушка… Которая? У меня были мокшане в роду, по которому мне достались способности, но сварить боль... Что за бред?       Но руки сами потянулись к чистой тетради и вывели заголовок: «Как сварить боль». Я посмотрела на него в задумчивости, тряхнула головой и быстро начала заполнять строчки, пока еще помнила слова заговора.       Сон не отпускал меня весь день. Он привиделся мне под утро, бабушка всегда говорила, что на рассвете часто вещие сны видятся. И они виделись. Только вот снов с покойницами-ведьмами еще не было. И родственница она мне может быть разве что по дедушке — про его родню я ничего не знаю, а татарские скулы мне достались от него. Может быть, в его роду тоже кто-то колдовал? Дело-то раньше было привычное.       Стоуны заметили мою рассеянность к ланчу.       — Что с тобой, Дим?       — Сон странный привиделся, — ответила я.       — Бывает, что сны — это просто сны, — философски сказал Энтони из-за газеты.       — Покойники в пятничное утро просто так не приходят. Да и предупреждение я получил очень четкое.       Стоуны переглянулись.       — Какое? — напряженно спросила Эмили.       — В дом до полуночи заходить нельзя. Вам тоже советую последовать этому совету.       — Хорошо. Сходим в кино, — сказал Энтони.       Вот, что мне нравилось в опекунах, так это их способность воспринимать информацию без обычных заморочек взрослых людей. Никогда от них не слышал: «Ты говоришь глупости. Детский лепет» — и тому подобное. Они всегда воспринимали меня как человека с собственной точкой зрения, даже когда я чудила. А теперь, когда я училась волшебству, мои слова и вовсе начали восприниматься на веру. Наверное, из-за Дамблдора, потому что до моей учебы в Хогвартсе опекуны были более критичны.       Что ж, кино так кино. Там как раз вышел в прокат «Запах женщины». Хотя, глядя на моё личико, кассир наверняка предложит какой-нибудь диснеевский шедевр. По городку как раз афиши Алладина развесили…

* * *

      Северус Снейп проводил летние каникулы в своем доме, в Паучьем тупике. Не то, чтобы он любил свой дом, но там было можно спокойно варить зелья в оборудованном после смерти отца подвале, отдыхать от детей и посвящать время новым разработкам. Появление Волхова помогло с переводом советских статей, на основе которых Снейп наконец-то смог закончить свою монографию по сложносоставным проклятьям и контрпроклятьям, и Северус уже предвкушал, как в новом учебном году свалит на ученика проверку работ первогодок.       В тот тихий июльский вечер ничто не предвещало беды. Северус доварил костерост для Больничного крыла, скоротал время за подаренной на Рождество книгой. Какой-то шутник решил подарить ему творчество Стивена Кинга. Книг было всего пять: «Сияние», «Кэрри», «Воспламеняющая взглядом», «Мертвая зона», «Зеленая миля». К книгам прилагалась записка, где незнакомым почерком была написана просьба читать книги по указанному порядку. Северус только слышал об этом писателе и его работ не читал, но книги его зацепили с первых же глав. Ничем иным, как намерением натолкнуть его на какую-то мысль, подарок не объяснялся. Неизвестный даритель отлично знал его биографию: пьяница-отец и сын с паранормальными способностями, закомплексованная девочка, которую довели до убийства собственные одноклассники, и вот снова. «Воспламеняющая взглядом» оказалась историей легилимента и избранного ребенка от его любимой женщины. Северус сразу вспомнил о сожженном Квиррелле. Истории никак не были связаны между собой, но в каждой книге главные герои так или иначе отражали личность самого Северуса. Сначала Снейп думал на Дамблдора — загадка была в его стиле, но на середине первой книги понял — старик скорее подарил бы Библию, чем это. Мелькала мысль о Волхове, но таких подробностей о его жизни, как отец-пьяница и любовь к Лили, ребенок нигде и никак не мог узнать.       Северус любил интеллектуальные загадки, и аноним определенно это учел.       Энди с Чарли как раз схватили сотрудники Конторы, когда в комнату ворвался феникс Дамблдора и сбросил ему на колени записку.       «Срочно. Прайвет Драйв, д. 5. Возьми успокоительное и магловские документы»       «И на каникулах мне не обрести покой», — вздохнул Северус и покорно пошел за флаконом.       Аппарировать в незнакомое место было невозможно, и пришлось воспользоваться Ночным рыцарем, отчего настроение окончательно ушло в минус.       — Так, мы тормознем в конце улицы. Тут куча магловских служб! — радостно оповестил его кондуктор.       Северус понял, о чем говорил парень, когда завернул за угол. Возле пятого дома стояли полицейские машины, труповозка и скорая помощь, суетились люди. Любопытные соседи выглядывали из окон. В труповозку грузили черные мешки. Северус увидел на крыльце четвертого дома детей и ускорил шаг.       Поттер обнимал за плечи Вадима, гладил по голове и с беспокойством заглядывал в его стеклянные глаза, не замечая, как по щекам текут слезы. Волхов отрешенно смотрел в пространство, сжимал полузадушенного черного кота и не реагировал на то, как вокруг него суетятся люди: плачет Поттер, пытается добиться ответа полицейский, которого тут же с криками отгоняет врач. Лицо не лицо, а фарфоровая маска.       — Поттер! Волхов! Что тут случилось?       Поттер повернул голову и ошалело уставился на зельевара.       — Профессор Снейп? Что вы здесь делаете?       — Не задавайте глупых вопросов, Поттер, — Снейп присел напротив Вадима, выдрал из его рук животное, вручив Поттеру, и силой повернул его голову к себе. — Волхов! Хватит туда таращиться, ничего нового вы там не увидите. Посмотрите на меня и скажите, что случилось! Вадим!       Мужчина встряхнул ребенка, вызвав возмущенное кудахтанье девушки в синей форме.       — Что вы делаете? Вы не имеете права! Кто вы вообще такой?       — Всё нормально, он наш учитель! — пискнул Поттер.       Голова Волхова безвольно мотнулась. Он моргнул и медленно сфокусировал взгляд на лице зельевара.       — Се-ве-рус?...       — Для вас профессор Снейп, мистер Волхов, — желчно сказал Северус. — До выпуска вы должны звать меня именно так. Никаких исключений не предусмотрено. А теперь соберите мозги в кучу и скажите, что здесь случилось.       Вадим медленно моргал, беззвучно шевеля губами. Поттер открыл рот, но Снейп заткнул его одним взмахом раскрытой ладони.       — Волхов, я жду!       — Они зашли, а я задержался… — наконец, прошептал Вадим едва слышно. — Часы спешили, и они зашли… Пять минут до полуночи…       С каждым словом зеленые глаза оживали, чернели, наполнялись болью и слезами. Бессвязный бред становился четче, превращался в рассказ, и Волхов уже говорил взахлеб, путаясь в английских и русских словах, цепляясь за учителя, как за последнюю соломинку, и не замечая диктофона, сунутого под нос настырным полицейским.       Суть вычленить было несложно. Вадиму приснился сон, в котором покойная родственница остерегла его заходить в дом до полуночи. К предупреждению мальчик отнесся серьезно и убедил опекунов покинуть жилище. Стоуны вняли его словам и решили сходить в кино. Когда они вернулись с сеанса, на часах Энтони была ровно полночь. Эмили открывала двери ключом, когда в кустах раздался кошачий вопль. Вадим подумал, что это Триша, и пошел посмотреть. Едва он зашел за дом, как прогремело два выстрела. Эмили и Энтони нос к носу столкнулись с грабителем, который уже тащил добычу к выходу, и получили по пуле в голову. Стоуны скончались на месте, грабитель успел сделать пять шагов по дорожке, прежде чем схватился за сердце и упал. На шум выскочили соседи. Шокированного Вадима, который никак не мог отпустить своего спасителя-кота, увела тетка Поттера. Грабителя увезли на скорой с сердечным приступом.       В гостиной Дурслей часы показывали без пяти двенадцать. Часы Энтони спешили на семь минут.