Ученик палача-2

      — Старая монашеская ряса, купленная с рук, обошлась бы мне значительно дешевле, — ворчал Готье де Мезьер, с трудом разворачиваясь в узкой лавке портного, куда они пришли, чтобы купить для Джованни одежду. — Но ты не можешь ходить со мной, одетый как бедный крестьянин.       — Если бы Вы, господин, не были столь поспешны, то я бы захватил с собой свой сундук с камизами, — холодно заметил его пленник, рассеяно поглаживая выбеленную тонкую ткань, которую разложил перед ними мастер.       Рыцарь недовольно на него покосился: уже третий день Мональдески строит из себя невесть что — или молчит или учтиво язвит, хотя по жестам и взглядам прекрасно заметно, как он взволнован, рассержен и еле сдерживается, чтобы не окатить слугу короля всеми бранными словами, что знает.       — Скучаешь по своему палачу? — неожиданно громко спросил де Мезьер, заставив Джованни невольно вздрогнуть.       — Да. И что? Зачем спрашиваешь? — в вопросе прозвучал вызов, было очевидно, что юноша подозревает какой-то подвох. Поощряемый различными угрозами, на которые был весьма щедр слуга короля, он настолько уже боялся возможного насилия над собой, что замирал, словно ледяная статуя, стоило де Мезьеру случайно его коснуться. «Хватит дрожать как затравленный заяц. Сисек у тебя нет, значит, это мерзость! [1]» Джованни знал, что тот лукавит: непонятно, что мешало рыцарю найти себе шлюху в таком большом городе и привести ее к себе в постель? И как правдиво говорил Михаэлис — «самое тяжелое, это договориться с собственным членом», длительное воздержание угнетало даже слугу короля.       У Готье была странная идея, что во сне Джованни непременно выболтает, где спрятано золото, так сказал какой-то учёный муж, которому рыцарь верил. Как человек практичный, он не брезговал выслушать чужой совет или самому обратиться с вопросом к знающим людям. По поводу возвращения чужой памяти советовали разные меры: зелья, ввергающие в глубокий сон, длительное заточение в одиночестве и полной темноте, удары по голове деревянным молотком, точное повторение всех пыток, с той же тяжестью, что они были применены, когда послужили причиной потери памяти, но слуга короля отверг их все, поскольку боялся последствий, что его пленник может умереть или совсем лишиться ума.       Все церковники в один голос твердили, что «молитва веры исцелит болящего». Но самым деликатным в этой истории было то, что Джованни Мональдески отлучён от Церкви. Посмертно. И сам последствия этого приговора понимал весьма смутно. А вот Готье де Мезьер как истинно верующий не имел права не то, чтобы спать с ним в одной постели, но и разговаривать, принимать совместно пищу, оказывать какое-либо уважение или внимание, да и вообще — все ещё живые отлучённые были преступниками в глазах государственной власти.       Как ребёнок тянется к сладости, так и этот простолюдин ухватился за статус рыцаря, и принялся его обсасывать, не думая больше ни о чём. Готье де Мезьер решил его не разочаровывать. Пока. Он сосредоточился на свидетельстве королевского лекаря, что были случаи, когда люди теряли память от сильного испуга, страха или тяжелой болезни, и через какое-то время опять всё вспоминали. Их нужно было только постоянно и ежедневно подталкивать: раскрывая прошлое на словах, водить по знакомым местам, давать общаться с родными и близкими друзьями. На то Готье возразил, что тот человек, о котором он говорит, и так живёт спокойной жизнью, но ничто его не лечит — друзей из прошлого не узнаёт. Тогда лекарь посоветовал изменить жизнь этого человека: она не должна быть спокойной, необходимо испытывать больше эмоций — от радости до печали, от высшего наслаждения до смертельного страха.       — А, может, тебе местный понравится, из Тулузы? — с издевкой в голосе ответил де Мезьер. — Они тут знаешь какие опытные! Тоже палку тебе в задницу засунуть могут, коли нужда будет.       Джованни закипел, нервно сминая под руками ткань будущей камизы. Чтобы успокоить себя, приходилось прикладывать немалые усилия: напрягаться всем телом, сжимать зубы, зажмуривать глаза и делать глубокий вдох, иначе стоящий рядом рыцарь получил бы хороший удар кулаком в челюсть. В том, что ему сразу же пришла бы не менее сильная обратка, и ещё солдаты бы добавили, юноша не сомневался. Но очень хотелось! Джованни поднял голову и уставился ненавидящим взглядом в лицо де Мезьеру:       — В следующий раз, господин рыцарь, я Вас ударю. Я предупредил. Предлагаю Вам самому выбрать, во что меня одеть. Мне милей моя камиза, подаренная моим палачом. Пусть лучше на мне истлеет, чем я что-то приму от Вас!       — Хорошо, — он смерил его довольным взглядом, — ступай на улицу к Гийому и Жерару, я сам решу, что купить.       «Господи, где же ты?» Джованни, выходя из лавки, поднял глаза к небу, надеясь прочитать там ответ. Надежда на то, что Михаэлис непременно вот-вот появится, терзала и днём, и ночью. Каждый раз ложась в одну постель с де Мезьером, на самый край, демонстративно отворачиваясь спиной, почти с головой накрываясь одеялом, он представлял себя в Агде и Михаэлиса перед собой. Обнимал и целовал его в своих грёзах, погружаясь в сон, звал, жаловался как скучает, и как ему плохо в положении пленника. А в течении всего дня, если они никуда не выходили из дома, он разглядывал улицу, боясь отвести глаза и пропустить появление знакомой фигуры.       Вот он идёт уверенным шагом, длинный плащ развевается на ветру, обнажая перевязь с длинным мечом, останавливается на улице прямо под окном, поднимает голову, встречается с Джованни взглядом, машет рукой, призывая спуститься вниз. Юноша перебрасывает ноги через подоконник и прыгает.       «Михаэлис!» Простонал Джованни, вздрогнул всем телом и проснулся. В комнате было темно, а де Мезьер опять был рядом, спал, прижимаясь и по-хозяйски положив ладонь ему на бедро. Вот только сзади, через двойную ткань камизы, явно ощущался его напряженный член, упирающийся юноше в ягодицы.       Джованни решительно убрал с себя бесцеремонную руку, отстранился, и чуть не свалился с кровати на пол: он лежал у самого края и отступать было некуда.       — Лежать! — послышался краткий приказ сзади.       — Сейчас кровать обмочу! — буркнул в ответ Джованни и встал на ноги, стараясь в темноте разглядеть очертания предметов. Уже начало рассветать.       — Ставни открой, светлее будет!       — А Вы не пяльтесь, господин, — он нащупал ночной горшок и задрал полу камизы. — У Вас свой член имеется. И сейчас он в весьма интересном состоянии. А бабы тут нет! Сисек тоже.       Готье де Мезьер выругался. Если бы не это постоянное бдение за Мональдески, давно бы посетил шлюх, сразу по приезде в город. Ну что с ним делать? Тащить с собой? Пусть рядом сидит, пока… Или ещё есть вариант:       — Мне надоело это слышать и видеть! После завтрака пойдем в одно место.       — Неужто в бордель? К любимым шлюхам. Наконец-то! — Джованни, покачиваясь, насмешливо склонился над ним, широко улыбаясь и опираясь рукой о боковую стойку кровати.       Готье метнул в него свой недовольный взгляд, но смолчал.       Они вышли из дома в сопровождении двух солдат. Поплутав по узким улочкам города, наконец, упёрлись в тупик. Хотя ставни большинства домов были закрыты и царила тишина, улица утопала в цветах, рассаженных в многочисленных кадках. Слуга короля подвел всю компанию к лавке с вывеской «Кружева».       Перед дверью на низком табурете сидела старуха, обхватив между ног нечто, похожее на барабан. На нём были натянуты нитки, из которых она быстро с помощью палочек сплетала тонкий узор. Ставни окон по обеим сторонам двери были открыты, через них виднелись стены большой комнаты, украшенные плетёнными полотнами, с потолка тоже свешивались гирлянды из цветов, птиц и морских волн. Старуха косо взглянула на гостей, не прерывая работы, потом обернулась и крикнула в окно:       — Гумилиата, к тебе пришли.       Охранники остались снаружи, дверь распахнулась только перед Готье и Джованни. Внутри обнаружились три женщины: две пожилые кружевницы, сидящие за работой, и достаточно молодая, черноглазая в белом платке, туго затягивающем голову в подобии кокона, которая открыла дверь. Она жестом пригласила своих гостей расположиться на стульях перед длинным столом, а сама села напротив них, изучая пытливым взглядом:       — Ты что за шалаву мне привёл? — с вызовом обратилась она к де Мезьеру.       — И тебе доброго дня, Гумилиата! — ответил ей с улыбкой слуга короля и показал рукой на Джованни, заставив того замереть на месте от удивления. — Это моя проблема!       — Новых людей на работу не принимаю, — заявила Гумилиата, раздевая юношу оценивающим взглядом.       — У твоих клиентов денег не хватит, чтобы заплатить за его услуги, — спокойно парировал де Мезьер.       — Тогда в чём проблема? — женщина повернула лицо к Готье, одаривая широкой улыбкой.       — В нём. Видишь ли, — Джованни впервые увидел, что де Мезьер может стушеваться, не зная, как точнее выразить собственную мысль, и нахмурился, поскольку не понимал, что происходит.       — Он что, девственник? Да ну! Не смеши меня! — Гумилиата откинулась на спинку стула и снова смерила любопытствующим взглядом юношу.       — Как раз нет. Шлюха. Очень дорогая и своенравная. И я не знаю, что с ним делать, — Готье говорил медленно, подбирая слова. — Точнее знаю, но не знаю, как без насилия. Я же только с женщинами…       — Понятно. Мальчик, — обратилась она к Джованни, который только сидел и изумлённо хлопал ресницами. — А ты что — работы своей не знаешь? Если ты весь из себя такой недешевый, то должен уметь подстроиться под клиента. Или ты мозги господину пудришь?       Джованни внезапно почувствовал себя уверенно и улыбнулся, выслушав отповедь мадам, сделанную голосом строгой матери:       — Я не хочу, — кратко ответил он.       — Тебе денег мало предлагают?       — Не в этом дело. Я вынужден подчиняться приказам этого господина, но ремеслом заниматься не хочу, — твердо ответил Джованни и покосился на де Мезьера.       — Он считает, что принадлежит другому человеку, которому с превеликим удовольствием подставил бы свой зад, будь он рядом, — объяснил Готье, заметив тень полного непонимания на лице мадам.       — Ах, вот оно что? — она сощурила глаза и кивнула головой. — Теперь я поняла: ты, господин, хочешь открыть дверь, к которой у тебя нет ключа. Ты не хочешь её взломать, но просишь меня подобрать к замку отмычку. Так?       — Ты бываешь очень проницательной, Гумилиата. И именно за это ты мне нравишься, — де Мезьер накрыл ее руку своей огромной ладонью. — Справишься?       Она томно на него взглянула:       — Сопротивляться не будет?       Готье отрицательно покачал головой, поглаживая ее руку, и одновременно больно наступил на ногу Джованни, который хотел что-то возразить.       Они прошли через заднюю дверь и поднялись наверх в одну из комнат. Посередине обнаружилась большая кровать, украшенная резными столбами, без балдахина, со множеством подушек разных размеров, застеленная бордовым покрывалом, свисающим до пола. Перед кроватью стояло большое и удобное кресло, в котором сразу же разместился де Мезьер.       Гумилиата, которая на голову была ниже Джованни, а рядом с Готье вообще казалась хрупкой девочкой, жестом указала юноше встать в центре комнаты.       — Пусть снимет камизу, — обратилась она то ли к Джованни, то ли к Готье, но голос у неё был настолько звонким и уверенным, что не давал права что-либо возразить. Повинуясь красноречивому жесту рыцаря, юноша медленно стянул с себя рубашку. Мадам сделала несколько кругов вокруг, разглядывая его и спереди, и сзади, потом поднялась на цыпочки и лизнула в щёку, потом в шею, в область ключицы, при этом ее рука едва коснулась его паха, но эти властные прикосновения отозвались в теле Джованни ярко вспыхнувшим огнём. От внимания Гумилиаты не укрылся его тихий судорожный вдох.       — Эти отметины, — ее пальцы нежно провели по спине юноши, вызвав невольную судорогу и ощущение, что вдоль прошлась холодная трепещущая волна, — от прежнего владельца?       Готье кивнул.       — Странно, — продолжила мадам, — зачем так портить? Или тебе нравилось? — Джованни блаженно вздохнул, вспомнив первую ночь, когда позволил Михаэлису творить с ним всё, что угодно. — Ну, теперь мне ясно. Нам нужно только его хорошо подготовить. Замок мы вскроем, а ты уже потом сам довершишь. Согласен?       Джованни стало смешно при мысли, как же именно обитатели этого весёлого заведения собираются открыть его «тщательно оберегаемую дверь»? Он посмотрел на кровать: на ней будут трахать во все дыры? Всем борделем? Но это уж точно не воспламенит в нём желания отдаваться де Мезьеру!       Мадам была, видно, иного мнения, поэтому оставила их ненадолго в комнате, повелев Джованни снять всю одежду и ожидать ее прихода, рядом с кроватью, повернувшись спиной к слуге короля, который за время, пока Гумилиаты не было, успел прожечь в ней дыру.