Ученик палача-2

      Память, разбуженная переживаниями прожитого дня, приправленная тоской и страхами, терзала в предутренних грезах. Радость от осознания того, что над ним был проведён настоящий обряд, поднимающий на общественную ступень выше и дающий призрачные надежды на иное обращение с ним тех, кто удерживал в плену, сменилась ощущением раскаяния и справедливой расплаты за грех обмана, который Джованни совершил по отношению к тем, другим, кто верил в его чистые помыслы. Дамьен де Совиньи, Жан-Мари Кристоф — такие реальные, сидели рядом с ним за столом, наслаждаясь теплом очага в доме Буассе.       Дамьен разводил широко руки в стороны и, выпучив глаза для пущей достоверности, клялся святым Евставием, покровителем охотников, что так оно и было: вот такого размаха были рога у оленя, которого рыцарь преследовал по лесу два дня, а затем убил, метнув копьё. Жан-Мари смеялся, целился ему в лоб из незаряженного арбалета и предлагал самому изобразить оленя. Джованни нравилось слушать их рассказы, тем более что по «его легенде» жизнь юноши протекала в «флорентийском захолустье», что даже перевести на провансальский трудно — Castiglionchio, из которого он сбежал, влекомый Божественным провидением и религиозным экстазом, чтобы принять обет бедности и с оружием в руках защищать слабых и обиженных. Тамплиеров забавляла его деланная наивность в речах, но, то ли от скуки, то ли от чистого сердца, Дамьен учил метать копьё, а Жан-Мари — крепко держать в руках меч и щит. Они говорили, что такие навыки непременно еще понадобятся, когда они доберутся до Майорки.       — Вино закончилось, — Дамьен задумчиво повертел в руках глиняный горшок, и Джованни поспешил спуститься в погреб. Его охватила темнота и страх, воздух был горячий, липкий, густой и тошнотворный. Глаза привыкали к неясному свету: это было еще одно воспоминание, которое его память, по странному выбору свыше, решила проявить. Джованни находился в Аду, в каменном мешке, откуда единственный выход был только наверх, по верёвочной лестнице, которую спускали, откинув тяжелую железную решетку.       Его собратья по несчастью существовали в тесноте, утопая в грязи, под вопли тех, кого пытали над ними, а потом спускали окровавленными подобиями людей опять вниз. Среди этой боли, стонов, плача и молитв приходилось ухаживать за всеми, поскольку Джованни, единственного, повинуясь чьему-то приказу, ни разу даже не ударили, только спрашивали обо всём, что услышал. Каждый раз ставили перед ним миску с нормальной едой, чтобы поддержать силы, а он испытывал глубочайшее чувство стыда перед теми, кто старался лишний раз подкормить его плесневелым хлебом, голодая в каменном мешке. Возвращаясь обратно, прятал глаза, пытаясь сжаться, раствориться в сумраке узилища, поскольку все считали, что тюремщики его не пытают только потому, что имеют во все дыры и не хотят портить.       Он прислонился спиной к каменной холодной стене, ощущая, как склизкий камень крошится под его пальцами, не желая верить, что это всего лишь дурной сон:       — Это сон, сон! Я не… — заорал Джованни, проваливаясь куда-то назад. Он сидел на стуле рядом со столом, в их комнате в Агде. Яркий солнечный свет, пробивался сквозь прикрытые ставни. Перед его глазами трепыхалась мордой вниз и звонко верещала жирная крыса, которую Михаэлис держал за хвост.       — Крыса? — изумлённо спросил Джованни.       — Да, и мы будем изучать, что у нее внутри, — палач улыбнулся, а потом страшно оскалился, чтобы еще больше попугать своего ученика. Он опустил крысу на стол, продолжая удерживать за хвост. Животное быстро начало перебирать лапами, в надежде убежать, но, получив сильный удар молотком по голове, затихла. Михаэлис распластал ее брюхом кверху на подготовленной заранее деревянной доске, потом, оттянув шкуру на спине, прибил гвоздём. Острым ножом сделал глубокий разрез от шеи до самого основания хвоста. Запахло тёплой, еще трепещущейся плотью, вынимаемых из тела убитой крысы кишок. — У людей и крыс всё очень похоже: вот желудок, печень, сердце…       — Михаэлис! — с отчаянием воззвал к нему Джованни.       — Да? — он оторвался от созерцания распотрошенной крысы.       — Я тогда добровольно дал себя пытать! С радостью. Хотел этого. Я должен был перенести те же муки, что и мои товарищи, чтобы быть наравне с ними: теми, кто уже отдал Богу свою душу, и теми, кто еще будет осуждён и проклят. Я не хочу быть крысой и ненавижу тех, кто сделал меня таким!       — Я с тобой! — Михаэлис коснулся окровавленными пальцами его щеки. — Не сдавайся!       Джованни, переполненный нежностью, поцеловал его ладонь и проснулся.       Он лежал на боку, где-то за спиной сопел во сне Готье де Мезьер. Юноша осторожно вылез из-под одеяла, ступни обжег холодом каменный пол. Джованни подошел к единственному окну, через ставни которого пробивался свет. Осторожно приоткрыл одну из ставен и замер, пораженный видом: замок стоял на возвышении, окруженный толстой стеной с квадратными зубцами и множеством башен. За стеной лежал город, также хорошо защищенный еще более мощными укреплениями, а дальше простирались поля, сады и рощи, где на ветвях деревьев уже начала распускаться молодая листва.       Сзади пошевелился, просыпаясь де Мезьер. Слегка приподнялся, щурясь от света, оценивая местоположение своего пленника, и опять со вздохом откинулся на подушки:       — Как с тобой спать? Ты всю ночь во сне болтаешь! — недовольно проворчал слуга короля.       — Не спи, — пожал плечами Джованни и присел на скамью рядом с окном, продолжая разглядывать синее небо, в котором носились птицы. — Я, конечно, тугодум и обделён умом с рождения, как сказал бы один мой друг, но я вспомнил то, о чём ты предпочёл умолчать.       — Акколаду? — Готье приподнялся на локтях, жмурясь и прогоняя остатки сна.       — Да! И не только. Я — рыцарь и это засвидетельствовано перед лицом Господа.       — И что? Это магистр де Монтеккуо настоял. Наверно, потом долго ржал вместе с папскими кардиналами: как ему удалось «удовлетворить» нижайшую просьбу Гийома де Ногаре. Вот только рыцарь ты недоделанный: все эти церемонии ни черта не значат, если ты не можешь быть воином. Мальчики знают, как владеть мечом с пелёнок, потом они начинают прислуживать рыцарю и знают о походной жизни всё. Рыцаря учат верховой езде, фехтованию, владению копьём, плаванию, соколиной охоте, стихосложению и этикету. А ты? Как чурбан неотёсанный.       — Возможно, меня этому тоже учили, — осторожно возразил ему Джованни, сдерживая себя, чтобы не перейти за грань учтивости, и повернулся к де Мезьеру лицом.       — Учили. Ага. Вздохнули с облегчением, когда ты, по Божьему проведению, после церемонии посвящения копьём в соломенное чучело попал.       — Потом… В тюрьме. Вот только рыцарь для меня — это воплощение мужества, отваги, верности своим клятвам, он добр и великодушен. И честь для него не пустое слово. Он борется против зла и всякой несправедливости, — Джованни всё еще никак не мог мыслями отойти от образа, внушенного ему кем-то в прошлом.       — Хорошим манерам там не учили? А подчинению своему сеньору? — де Мезьер прервал свои вопросы и задумался. Придя к определённым выводам, присел на кровати. — Теперь я начинаю догадываться, у кого и где ты набрался всяких идей о соблюдении нравственной чистоты и противлении обману. Проникся сочувствием к бедным тамплиерам и решил сам всех обмануть: не дал завладеть золотом ни тем, ни другим. Так?       Джованни отвернулся от него и уперся взглядом в стену перед собой. На ней еще виднелся облупившийся и выцветший от времени узор в виде переплетений зеленых веток с белыми цветами:       — Ты никогда не сидел в каменном мешке, когда твои товарищи валяются в собственном дерьме и гниют от ран после жесточайших пыток. А на тебе ни единой царапины, — с горечью добавил он и покачал головой. — Посмотрел бы я на тебя, рыцарь, как бы твоё сердце кровоточило от страдания, какие бы тебе муки совести пришлось бы перетерпеть!       Слуга короля решил, что пора вставать, подошел к окну и уселся на скамью напротив, загородив весь рассматриваемый Джованни узор:       — Что-то ты распелся! Видно, сегодняшняя ночь была полна воспоминаний? — Джованни кивнул и закрыл ладонями лицо, мучимый тем, что внезапно было открыто ему по воле Господа. Но Готье следовал лишь собственным целям. — Как интересно, что могло пробить дыру в этой плотине? Может быть, твоё утреннее потрясение, страх, ощущения в заднице, целый день верхом на лошади, горячая вода в купальне? Давай, соображай, лекарь, как вернуть твою память, коль не тугодум, раз говоришь! У меня лечение простое: прикажу насыпать тебе в штаны пол-унции горчицы, посажу на лошадь и буду гонять по кругу до кровавых соплей.       Джованни заставил себя поднять голову и упереться взглядом в де Мезьера. От того веяло опасностью, как от хищного зверя, играющего с собственной жертвой. Изучая его холодные глаза, насмешливо приоткрытый рот, руки, сжатые в кулаки, упирающиеся в колени, юноша не сомневался, что так оно и будет, стоит ему оступиться и дать волю извращенной фантазии слуги короля:       — По мне, так это только Господь наш решает, что открыть, а что — нет.       — А ты молись почаще, — дал совет слуга короля, — может и смилостивится. Терпение у меня тоже не безгранично. И я могу наказать, а могу и помиловать. Сейчас ты в моей власти…       — Только потому что Вы, господин де Мезьер, сильнее, но разве я приносил Вам оммаж [1]? — спросил Джованни, упрямо продолжая искать хоть какую-то лазейку в этой непрошибаемой фигуре власти.       — Да, — рыцарь утвердительно качнул головой, — вчера утром. Ты забыл? Встал на колени, соединил руки, подчинился моей воле, причём добровольно, а не по принуждению.       — Разве, — Джованни покраснел от стыда, досадуя, ругая себя последними словами, вспоминая сидящим у ног де Мезьера, и развязывающим шнурок на гульфике, чтобы дать волю его возбуждённому члену и прикоснуться к нему губами. Он был настолько запуган и подавлен, что не нашел в себе сил сказать «нет», — так приносят клятву верности?       — А как? — с вызовом спросил Готье и склонил голову набок, смерив его насмешливым взглядом. — Как еще рыцарь-шлюха или шлюха-рыцарь, уж не знаю, что вернее, мог бы совершить оммаж? Или тебе нужны были свидетели? Я предлагал позвать солдат. И клочок земли, что за тобой значится, тоже принадлежит мне.       Джованни прикусил губу, не зная уже, что ответить: в глазах де Мезьера он так и остался простолюдином на низшей ступени лестницы, и кроме пренебрежительного отношения, ему больше нечего ожидать от рыцаря. Он глубоко вздохнул, собираясь с силами: и даже простолюдин может сказать «нет». Пока ещё не поздно.       — Я не хочу подчиняться тебе так, как ты предлагаешь это делать, я не шлюха. Если Джованни Мональдески умер, то я — никто, простолюдин, и я свободен, если же он жив, то не требуй иного, что потребовал бы от своего вассала.       Выслушав такую отповедь, Готье усмехнулся про себя: жертва сопротивлялась и ему это чертовски нравилось. А вот скрывающий под маской учтивости свои живые эмоции, такой Джованни не вызывал никакого интереса:       — Я стараюсь проявлять терпение, — де Мезьер сделал многозначительную паузу, — потому что ты не простолюдин, а рыцарь. Но ты мой пленник и мой вассал. Поэтому советую смирить свою гордыню и принять предложенный порядок. Пока я не найду спрятанное золото с твоей помощью или без, ты не свободен. Отыщем золото, отправишься на все четыре стороны: хоть в Агд к своему палачу, хоть в Марсель к своему сутенёру, хоть во Флоренцию к своей семье. Мне будет всё равно, как тебя звать, и плевать, если тебя убьют где-нибудь по дороге. Но…       — Не от меня зависит…       — Но… — перебил его Готье, — ты будешь спать рядом со мной, ты будешь есть из моих рук, и я использую любые способы, которые сочту действенными, чтобы твоя чёртова память вернулась. Любые! И мне неважно, что ты при этом будешь испытывать: ненависть, омерзение, боль, страх, страдание, насилие… Мой король счёл меня достойным исполнить его волю, а для моего сюзерена я сделаю всё, что в моих силах.       Он встал с места, показывая, что разговор закончен, оставив Джованни наедине с совсем нерадостными мыслями.       Они снова провели день верхом, направляясь в Тулузу, которая, по словам солдат, и была конечной целью их долгого путешествия.       Тулуза в те времена была «королевским городом». Лежащий на пересечении паломнических путей, город с многовековой историей стал центром сосредоточения власти, религии и просвещения. Главным местом преклонения на пути пилигримов считались базилика и аббатство святого Сатурнина, в которых нес свою нелёгкую службу архиепископом Гайяр де Прессак, памятуя в ежедневных молитвах своих предшественников: многие из них были святыми и епископами. Сама базилика была выстроена трудами святого Сильвия и святого Экзуперия, чьи мощи пребывали в стенах ими же построенного здания и весьма почитались. Собор святого Этьена пока стоял, заключенный в строительные леса, хотя и там начали справлять мессы, и туда направлялись на исправление те, кто был осуждён на «малое паломничество» [2]. Большим влиянием в городе пользовались братья доминиканцы и августинцы, снискавшие к себе обильную благодать и денежные вливания для возведения собственных монастырей и церквей при них.       Сам город, рассеченный надвое полноводной Гаронной, с высоты птичьего полёта был похож на человеческое сердце, и таковым являлся для народа, населявшего Окситанию. Ярко-розовым в лучах восходящего солнца, заливающего светом кирпич зданий, и кроваво-красным в памяти, когда, почти век назад, его улицы обильно были омыты кровью убиенных защитников [3].       Рыцари остановились в крыле большого трехэтажного дома, которое сдавал во временное пользование Готье де Мезьеру его владелец — богатый горожанин Райнальд де санта Камела. Окна на первом этаже были забраны толстыми решетками и закрыты крепкими ставнями. Вход во внутренний сад с улицы охраняла высокая стена. Весь второй этаж, с большими окнами аркообразной формы, посередине которых имелось ещё и маленькое круглое окно, занимал Готье де Мезьер: там была спальня, рабочий кабинет и комната для приёма посетителей. На верхнем этаже спали его солдаты, а нижний, обрамленный портиком и выходящий в сад с одной стороны, и наглухо закрытый, кроме обитой железом двери, с другой стороны, был оборудован под оружейную и конюшню.       В Тулузе слуга короля чувствовал себя как дома: гулял по улицам, встречался с людьми, обедал в городских тавернах, хотя охрану не отпускал от себя ни на шаг.