Ученик палача-2

      Джованни опять стоял перед дверью дома с железным кольцом. Только сейчас он заметил, как она обветшала: на темной, покрытой сыростью древесине обнажались трещины и следы жуков-древоточцев, каменный портик посерел от плесени и крошился. Он сделал шаг назад и поднял голову вверх. Над дверью висел, размытый дождями и расколотый немилосердной рукой, полустертый родовой герб. Герб его рода, его предков, о которых в семье было не принято говорить вслух. Только вспоминая странные сказки, рассказываемые матерью в темноте для слуха старших, когда она ложилась рядом с ними, обнимая младших, чтобы те спокойно засыпали, Джованни смог приоткрыть занавесь тайны, сотканной его родителями ради защиты благополучия своих детей.       В своих грёзах юноша продолжал разглядывать дом, всё больше осознавая, что он был разрушен уже давно, и пустые окна, на которых ещё удерживались на сгнивших петлях покосившиеся рамы ставен, и глубокие трещины в каменной кладке от верха до низа, и поломанная черная черепица, свисающая с крыши, были тому явным свидетельством. Но дверь притягивала, манила открыть, призывала преодолеть последние капли страха, таящиеся в сердце, говорила с ним чужими голосами на разный лад, что больше не осталось ничего дорогого, с чем он боялся бы расстаться, и падать дальше некуда, когда достиг дна.       Джованни взялся за кольцо и толкнул, открывая противно скрипящую несмазанными петлями дверь.       В стародавние времена, когда дед его деда ещё не был рождён, на италийских землях царила смута. Будто два разящих меча слова Божьего исторглись из Его уст [1], чтобы скреститься в схватке: император [2] и понтифик [3], власть светская и церковная, развернули между собой борьбу. Так началась схизма [4], которая потрясла не только верхи власти, но и весь народ. В Урбеветери тоже появились две стороны: la parte eclesiastica и la parte imperiale, объявившие друг друга еретиками, пока одна из них не изгнала другую из города [5], заставив покинуть свои дома и искать лучшей доли в соседних городах, не менее неспокойных, где одна из партий также брала вверх над другой. И девять долгих лет изгнанники-сторонники императора (fuorisciti), знатнейшие семьи Карентана, Доната, Понция, Армата, Тоста, Велла и другие, поддерживая друг друга в своих скитаниях, не могли вернуться в родной город, пока новый император [6] не осадил Урбеветери и не замирился с понтификом [7], приняв из его рук корону власти. И, хотя всем изгнанникам было обещан возврат их имущества, даже каменных домов, разрешения вернуться в Урбеветери их семьи так и не получили. Семья Мональдески жила в городе и была тогда очень богатой и влиятельной, наряду с еще одной семьёй Филиппески, связавшись с ней крепкими брачными узами.       Но страсти в городе не утихали, даже несмотря на увещевания ярого «борца с ересью» епископа Рикардо, кардинала и племянника понтифика. В Урбеветери появилась и иная «зараза»: бродячие еретики-проповедники, мужчины и женщины, смущавшие разум простых горожан. Doctrina manicheorum учила следующему: таинство евхаристии — ничего не значит, крещение, которое проводится католической Церковью — не ведет к спасению, молитвы и пожертвования, чтобы просить милости, не помогают усопшим, блаженный Сильвестр и все его последователи вечно связаны карающими узами [8]; всё видимое сотворено диаволом и находится под его властью, все благое идет от апостола Петра, а все злое — от Иуды.       В это время не запрещалось проповедовать на площадях, а также — слушать любых проповедников. Эти люди перемещались из города в город, бродя по стране. Епископ Рикардо долго наблюдал за распространением ереси: пока еретические настроения не начали мешать католическому служению. Тогда он собрал совет каноников и судей, а потом приговорил всех еретиков и их последователей к разнообразным наказаниям — сожжению на костре, отрубанию головы, повешению и ссылке.       Однако из-за продолжающихся распрей на город Урбеветери был наложен интердикт [9], епископ покинул город, но из города Витербо появился Петр Ломбардский, который начал собирать огромные толпы людей на свои проповеди. Этот manichaeorum doctor навсегда сохранился в народной памяти, поскольку именно из-за его дерзких речей произошли события, потрясшие своей жестокостью очень многих, и их последствия разрушительным эхом прокатились по семьям потомков уроженцев Урбеветери.       После того как ересь завладела умами многих, оставшиеся верными католической Церкви люди отправили делегацию в Рим с просьбой снять интердикт. Понтифик ответил положительно на их просьбы и послал своего нунция (посланника) по имени Пьетро Парензо как «господина и учителя», чтобы «очистить от брожения ереси» город.       — Его звали Пьетро, как и тебя, мой маленький, — рассказывала Фиданзола своим детям, обращаясь к самому младшему из братьев, — он был юным по годам, но старым по мудрости. Стан его был изящен, но силен, руки искусны во владении мечом, ноги стройны, по широким плечам его струились золотые кудри, но нравом посланник Папы был кроток и щедро одарен разными христианскими добродетелями.       Такого благонравного юношу встречал весь город от мала до велика с ветвями оливы и лавра, с радостью и восхищением, будто Спасителя. Пьетро, встав на возвышение на главной площади, торжественно объявил о снятии интердикта и наложил запрет на поединки между горожанами с оружием в руках на публичных играх (состязаниях). Но «еретики» замыслили испортить праздник католикам и устроили состязания перед сорокадневным постом, а на месте публичных собраний — сражение с мечами, копьями и камнями, опять вспомнив старые обиды. Пьетро Парензо въехал в толпу на коне и заставил всех остановиться. Потом созвал совет, и многие участники были осуждены — кого-то заковали в кандалы, кому-то устроили публичную порку розгами, кого-то выгнали из города, наложили денежный штраф, а у тех, кто искренне плакал из-за утраты изобилия богатств, разрушили дома.       После Пасхи Пьетро уехал в Рим и вернулся в мае. Этот мученик, столь крепкий в вере, сродни льву, борющийся со всякими мерзостями, но по душе кроткий, как агнец, не испугался угроз, на которые были столь щедры его недруги, плетущие козни за его спиной, подобно волчьей стае. Парензо имел слугу Радульфо, который предал его и помог проникнуть его недругам-еретикам во дворец. Он привел вооруженных заговорщиков в опочивальню, где уже приготовился ко сну его господин. Там Пьетро схватили за горло, чтобы он не кричал, связали, надели на голову мешок и потащили из города за его пределы. Похищение произошло настолько тихо, что никто из жителей города или стражников не поднял тревогу. Более того, когда заговорщики оказались за пределами города — между ними произошел разлад: часть предлагала отвести жертву в тайное убежище, где ее никто не будет искать, а другая часть — в крепость в окрестностях Витербо. В конце концов, устав спорить, они отвели Пьетро в хижину и объявили о своих требованиях.       Требования «еретиков» сводились к вещам не духовным, а материальным: отдать все деньги, которые тот отнял своим судом, оставить город и дать клятву, что он больше никогда не вернется обратно в Урбеветери, если хочет сохранить свою жизнь, и больше не будет их тревожить, скорее — проявит благоразумие и милость. Но Пьетро проявил смелость и стойкость, поэтому заявил, что скорее их секта потерпит поражение, чем он собьётся с пути истинного. «Еретикам» больше ничего не оставалось делать, как жестоко избить Парензо, а затем убить папского нунция.       Обезображенное тело его, покрытое нечистотами внутри и снаружи, было найдено путниками спустя несколько дней и торжественно принесено в город. Наказание последовало незамедлительно, ведь возглавляли заговорщиков синьоры, графы и главы нескольких родов, старинных, наиболее богатых и имеющих многочисленную собственность. Всё их движимое и недвижимое имущество было конфисковано, их семьи были отмечены «черной меткой» как враждебные Церкви и республике, и эти люди из нобилитета стали предателями родины. Тогда и была разделена собственность самых богатых синьоров Префетти де Вико между семьями Мональдески и Филиппески, а других «еретиков» — продана церковными властями. Знатные семьи Урбеветери, напрямую не принимавшие участия в убийстве Парензо, не утратили гражданства республики, но потеряли привилегии как нобили и лица, занимающие официальные должности, на десять лет, как и их наследники, и держатели их денег из всадников, также не могли занимать должности в управлении, как и их сторонники, осужденные в городе Урбеветери и за его пределами. И было установлено, что их сторонники, но твёрдые в католической вере, могут убить этих еретиков и позднее заслужить прощение, также все те, кто это сделает, получат в награду свое имущество в городе. И поскольку триста человек этой секты были названы виновными в смерти Пьетро Парензо, через короткое время они все понесли кару по приговору Господа.       — Так род вашего отца, возглавляемый тогда Джованни, сыном Райнерия Мональдески, стал одним из самых сильных в Урбеветери. И его сын — Стефано, продолжил его дело, родив немало сыновей и дочерей, и также вашего деда Райнерия.       — А как же твой род, мама? — спросил старший из детей, тоже Райнерий. Фиданзола нахмурилась, не желая отмыкать уста, но потом, поддавшись на уговоры, особенно, когда под боком захныкал младший, испугавшийся, что сказка закончилась, поскольку мама замолчала, решилась поведать свою тайну детям.       — Я уже рассказывала, что часть знатнейших родов пребывала в изгнании, не будучи отмеченной убийством папского нунция, — продолжила она свой рассказ. — Дед вашего отца тогда был не старше нашего Пьетро.       Распаленная борьбой с ересью на землях Лангедока и всецелой поддержкой сильного короля франков, власть церковная обратила свой взор и на собственный народ, тем более что вольнодумства в италийских землях было предостаточно. А новым монашествующим орденам, обласканным понтификами, требовались земли и здания, чтобы проводить свою проповедническую деятельность. Одно дело — скромные францисканцы, довольствовавшиеся заболоченными участками земли в крупных городах, например, во Флоренции, а другое дело — расчетливые и хозяйственные доминиканцы. За это и был ранен посреди Урбеветери брат Рогерий из ордена Проповедников, инквизитор ереси. Конечно, нападавшие были сразу объявлены еретиками и заключены в цепи. Дело длилось долго, почти десять лет, пока его не завершили раскаянием, заверениями в стойкости католической веры и денежным штрафом. При этом пострадали влиятельные семьи Тоста и Блази — главы и сыновья, вернувшиеся обратно в Урбеветери из изгнания, когда истекли положенные десять лет после убийства Пьетро Парензо.       — Эти семьи просто хотели справедливости, — уверяла Фиданзола, — но их сгубила людская жадность, зависть и властолюбие.       Катастрофа разразилась, когда самой Фиданзоле исполнилось три года [10]. За десять лет до ее рождения италийские земли наводнили странники и проповедники, несшие в себе заразу ереси. Жестоко притесняемые на землях Аквитании и Лангедока, они отправлялись в Прованс, оттуда добирались до Ломбардии и уже мощными волнами, хорошо подкрепленные финансовой взаимопомощью, растекались по Тоскане, Умбрии и Романье, вступая в конфликт с местными, такими же нестойкими в вере и разбившимися на несколько школ, воюющих в догматическом плане друг с другом, патаренами.       Жители Урбеветери слушали их проповеди, направленные большей частью против засилья церковных властей, принимали их в своих домах, давали милостыню, кормили и снабжали всем необходимым. Рассадником ереси оказалась богатая Флоренция, где многие из пришлых еретиков обосновались и завели собственное дело, не испытывая страха ни перед церковными, ни перед светскими властями, поскольку сильные того мира вели собственную игру и сражения на других полях, и им не было дела до простолюдинов.       Многие из осуждённых в ереси предпочли покинуть Урбеветери раньше, чем за ними придут стражники от инквизиторов — брата Бенвенуто из Урбеветери и брата Варфоломея из Амелии, францисканцев, назначенных для проведения судебного процесса.       — Тогда-то и пострадали наши семьи, отцы и матери, — Фиданзола опять умолкла, сковав печалью своё сердце. Младшие Стефано и Пьетро уже спали, убаюканные ласковым голосом матери, только Джованни с Райнерием, с трудом разлепляя от сна глаза, жаждали узнать большее: как они оказались во Флоренции, да еще в таком плачевном состоянии, если их род из Урбеветери, имеет такую длинную историю и в жилах его отпрысков течёт благородная кровь.       — Всё дело в приговоре, — продолжила Фиданзола, — мои родители и отец вашего отца были признаны верующими в еретическое учение, последователями и сообщниками еретиков, они были отлучены от церкви, приговорены к ношению крестов на одежде, они больше не могли участвовать в жизни города, а имущество — движимое и недвижимое — было конфисковано. Я была слишком мала, но моей сестре Тофуре приговор был вынесен, едва ей исполнилось тринадцать лет… одной из последних, будто инквизиторы специально ожидали, когда она вступит в возраст. Уходя из города, моя мать отдала меня в семью матери вашего отца — Аматы, побоялась взять с собой в дальний путь. Отцу же вашему было тогда восемь лет. Так мы и росли вместе, потом поженились, но никогда больше не видели своих родителей. Однако память у людей долгая: дети осужденных за ересь не могут быть прощены и приняты, поэтому нам пришлось уехать во Флоренцию, подальше от этих взглядов… Давайте спать.       Но бегство не принесло счастья молодой семье Мональдески. Девочки в их семье не выживали, умирали во младенчестве, остались только четверо сыновей с разницей в возрасте. На любую несправедливость, совершенную по отношению к ней или детям, мать молчала. А отца постоянно терзали мысли, чем он завтра будет кормить свою семью, поэтому он использовал любые способы, лишь бы добыть денег.       На полученные по наследству от деда со стороны матери средства Райнерий открыл во Флоренции маленький постоялый двор. Но прошлое мешало слиться и мыслями, и желаниями с такими же держателями гостиниц, лавок, ремесленных мастерских. Внутри постоянно зудела мысль, что он — из нобилей, но вынужден подчиниться обстоятельствам, хотя вся эта грязная работа не для него. Это же он внушал и собственным детям. «Твой предок не побоялся поднять руку на ненавистного ему властолюбца, когда-нибудь ты сделаешь то же самое, а пока терпи!». Или «Вера должна быть крепкой, иначе последует наказание. Правильная жизнь — это соблюдать законы Божьи. Если Он не наказывает или испытывает, значит, всё делаешь правильно!».       Но Бог испытывал каждый раз, когда заканчивались деньги, а им отказывали давать в долг. Семья голодала три дня, Райнерий метался по городу, в поисках займа, пока ему не предложили продать девственность одного из сыновей за хорошую сумму денег. Старший сын на эту роль не подходил, был уже молодым юношей и наследником, младшие были еще слишком малы, оставался только тринадцатилетний Джованни, расцветавший в своей красоте, на что Фиданзола как-то даже пожаловалась, услышав неприличные разговоры за своей спиной на рынке.       Предприимчивому Райнерию удалось продать девственность Джованни пять раз, два раза во Флоренции и по разу в Витербо, Риме и Сиене. После первого раза, когда он успокаивал плачущего Джованни и внушал ему, что «всё — ради семьи», сердце его разрывалось от горя, но потом деньги опять закончились. А затем он понял, что богатые и изнеженные сеньоры готовы платить немалые деньги и не «за девственность», а просто за крепкий юный зад. Появление в семье средств к существованию, что покрыли все долги и позволили больше не думать со страхом о завтрашнем дне, убедили Райнерия, что это благоволение Божье, и то, что он делает — правильно.       За большим столом, где собралась вся семья, Райнерий нашел своему решению молчаливую поддержку. Голодать никто больше не хотел, и если Джованни может зарабатывать таким способом, а семья на эти деньги развивать общее дело, связанное с постоялым двором, то следует забыть про стыд и считать всё происходящее неким божественным провидением, спасающим семью. Райнерий ещё раз проявил практичность, разрешив встречаться с Джованни только узкому кругу лиц, оградив тем самым своего сына от оргий и насилия.       Однажды, придя в палаццо к одному из своих постоянных клиентов, Джованни познакомился с Луциано, такой же малолетней шлюхой, пришедшим в гости со своим покровителем. Луциано был старше его на год, жил в бедной лачуге за другим берегом Арно и был кормильцем большой семьи. Однако он уже обладал огромным опытом в общении с любителями прелестей юных мальчиков, поскольку сам, по собственной воле, вступил на эту тропу, потеряв отца и набив достаточно «шишек». Они подружились, поскольку все соседские сверстники, под давлением своих отцов, исключили Джованни из круга своего общения.       Так прошло два года, пока в их жизни не появился Антуан. Райнерий Мональдески (род. 1160) Джованни, сын Райнерия Мональдески (род. 1180) (пра-прадед) Стефано, сын Джованни Мональдески (род. 1210) (прадед) Райнерий, сын Стефано Мональдески (род. 1235). Осуждён за ересь (дед) Райнерий, сын Райнерия Мональдески (род. 1260) — отец, жена Фиданзола из рода Тоста (род. 1265) Дети: Райнерий (род. 1285) Джованни (род. 1290) Стефано (род. 1295) Пьетро (род. 1297) Соответственно, в 1303г Джованни было 13 лет, в 1307г Джованни было 17 лет, в 1311г Джованни 21 год.