Ученик палача-2

      Поднявшись в сопровождении слуги на второй этаж палаццо, войдя в большую комнату, открывавшуюся широким балконом на великолепный вид: струящийся внизу Арно и сады, Джованни по привычке обвёл ее глазами, томно прикрываясь ресницами. На расстеленных коврах, развалившись на украшенных красивыми вышивками подушках, отдыхали множество влиятельных синьоров из высокородных семей, некоторые в сопровождении дам или своих друзей-юношей, из простых, которые желали скрасить досуг своих покровителей сладкими речами. Здесь были и двое музыкантов с лютнями, устраивавшими состязания между собой. Случилось то, что происходило и в прошлые разы, стоило Джованни сменить обычную одежду на торжественную, купленную для особых случаев, что только подчёркивала ясность его глаз и стройность тонкой фигуры, — не только взоры мужчин, но и женщин обратились к нему. Он удовлетворённо усмехнулся про себя, заливая нежным румянцем щеки, но сделал вид, что не замечает такого внимания и сладость вздохов тех, о тайных пристрастиях которых знал слишком многое.       Джованни занял место рядом с хозяином дома, как это было предписано его ролью на этом празднике, и, устремив на него нежный взгляд, поблагодарил за приглашение и оказанную честь, приняв чашу с вином из рук слуги. Хозяин палаццо слегка склонился к его уху, прошептав слова восхищения, и указал, в какую сторону посмотреть, чтобы обратить внимание на высокого миланского гостя. От Джованни, как говорилось в их договоре на этот вечер, не требовалось ничего особого, как только послужить украшением на радость всем и заставить пресыщенное сердце гостя воспылать завистливым огнем, и лишь поманить, оставив в руках призрачную надежду и любовную муку.       Таким образом, изредка поглядывая на некоторых, и созерцаясь многими, он осторожно поднял глаза на миланского гостя, внезапно встретившись с его пронзительным взглядом и понял, что сам, совершенно постыдным образом, попался в плен, и продолжая его разглядывать, всё больше запутывался в любовных силках.       Джованни невольным жестом прикоснулся к левому плечу и расправил невидимые складки на тончайшей и бархатистой на ощупь ткани дорогой камизы с расшитым золотой нитью воротом. Его ладонь заскользила вниз по плечу, сцепилась пальцами с другой.       — Это Франческо, старший сын правителя Милана Гвидо делла Торре, — Луциано присел рядом со своим другом, вводя того в курс дела, поскольку был более посвященным во все скрытые дела, не имея такого придирчивого в выборе клиентов отца, как Райнерий. Джованни ещё раз заставил себя пристально взглянуть в сторону гостя, замедляя на нем свой взор, на его говорящих глазах: «Ты услада для глаз моих», отвечая на него «А ты — моих», почувствовал, как свет, вышедший из его глаз, скрестился со светом глаз других, распаляя пламенное желание. Испытанное чувство было настолько необычным, что Джованни зарделся и смежил веки от изумления, будучи отравленным любовным ядом.       — Единственным оправданием моему согласию стать презренной шлюхой был голод, — промолвил Джованни, чувствуя у себя под головой крепкое участливое плечо своего внимательного слушателя — Готье де Мезьера. — Из-за гордыни, завистливости и корыстолюбия моих сограждан и их других многочисленных грехов, по попущению суда Божьего. Полный четверик зерна стоил больше двадцати шести сольди при том, что золотой флорин равнялся пятидесяти двум сольди. Я никогда не испытывал ни радости, ни удовольствия, отдавая моё тело в пользование тем, кто за него платил, но в тот день что-то во мне изменилось, и любовь разожгла во мне чувства сродни полыхающему пожару, в котором горели моя душа и моё тело.       Двое музыкантов с лютнями умолкли и удалились прочь, но перед гостями появился ещё один с необычным инструментом в руках. Он был высоким и худым, с тёмной от поцелуев солнца кожей, чуть волнистые густые светло-каштановые волосы укрывали его плечи, но в них серебрились седые пряди, что не совсем гармонировало с его молодым лицом.       — Хочу представить вам Антуана, — заговорил хозяин палаццо Ванни Моцци, — он кефаред, и в руках его вы видите то, что называется кефарой — инструментом бога мудрости и красноречия, солнцеликого Феба [1]. Он был приглашен сюда из Прованса, где уже успел прославить себя своей игрой, и, сопровождая свиту нашего гостя, Франческо делла Торре, прибыл в наш благословенный город, дабы усладить слух его жителей песнями и сказаниями, собранными со всех земель.       Антуан поклонился своим слушателям и присел на установленный посередине залы табурет, поставил кефару на левую ногу и запустил в ее струны пальцы левой руки, в правую же взял тонкую и длинную дощечку, одним концом привязанную ниткой к инструменту, который чарующе запел, повинуясь своему мастеру. В памяти Антуана было много легенд: про рыцарей и прекрасных дам, рогатых мужей и обманутых жён, потом в его рассказах появились древние боги и древние герои, о чьих деяниях многие присутствующие знали и могли подолгу рассуждать, но таким простым людям, как Джованни и Луциано, эти легенды были неизвестны.       — И что же такое любовь? Разве можем мы ей противиться? — вопрошал своих слушателей Антуан, перебирая струны. — Кто заявит, что он сильнее Юпитера, мудрее Феба, богаче Юноны и краше Венеры, что может уклониться от крылатого духа, вооруженного острейшими стрелами и не знающего промаха? У каждого есть жена и у каждой есть муж, и святые законы и обеты это запрещают. Но любовь сильнее всех этих законов, и диктует свой: сами мужья, будучи женаты, часто любят других, в пример — Ясон, Тесей, Гектор и сам Улисс, но и жены, имея мужей, тоже подвержены любви пламенной и страстной, вспомните о Пасифае, Федре или той же Венере! Поэтому будьте смелее, дорогие мои, ибо любовь, как самая сильная и вечная, всецело правит в нашем мире.       В ту ночь Джованни не сомкнул глаз, изнемогая под тяжестью страданий по причине любовного жара, захватившего его тело и душу. А наутро отправился на другой берег Арно испросить совета у Луциано: что делать? Тот только осуждающе покачал головой и предостерёг:       — Тебе нельзя влюбляться, Джованни, ни в коем случае, иначе ты не сможешь больше встречаться со своими клиентами. Они сразу почувствуют твою фальшь: равнодушие их не волнует, а вот отторжение или брезгливость, неизменные спутники того, кто ложиться с другим в постель не по любви.       — Что же мне делать? Дай совет!       — А может, тебе с ним как с клиентом? — Луциано обрадовался внезапно пришедшему на ум решению. — Встретитесь, утолишь свою страсть и успокоишься.       — Не получится, — Джованни с отчаянием посмотрел на друга. — Отец не позволит. Он, знаешь, какой строгий! Если клиент не женат, то нечего «грех плодить и сеять смятение в невинный разум».       — Тогда давай устроим вам встречу? Раз он тебя не зовёт, а ты сам не можешь, то найдём надёжного посредника и оставим вас наедине. А вы уже сами объяснитесь в своих чувствах. Но заклинаю тебя, Джованни, удержись, прогони нечистую надежду и лживую радость из сердца, верни обратно свой ослеплённый ядом страсти рассудок. Я готов помочь тебе, но с мыслью, что, утолив потребности своего тела, ты станешь мудрее, вспомнишь, что от твоих решений зависит благополучие твоей семьи, — Луциано положил обе руки ему на плечи и заставил посмотреть в глаза. — Помни, что наша красота, молодость и привлекательность — недолговечны. Через пять лет тебя уже не позовут в богатый дом: у этих синьоров появятся новые любовники, помоложе. Наше лишь то, что мы успеем достичь сейчас. А потом нас ждёт позор и забвение: мы не приучены к другой работе, неграмотны, но изнежены в праздности. Знаешь, чем заканчивают все шлюхи?       Джованни отрицательно мотнул головой, стараясь не заплакать: — Чем?       — Я тебе покажу, но сейчас на словах: они спиваются и умирают в грязи и нечистотах, в сточных ямах и канавах, потому что не могут принять того, что больше никому не нужны.       — Ты жесток! — по щекам Джованни потекли слёзы, Луциано крепко его обнял:       — Я просто родился и живу на другом берегу, а ты на противоположном, богатом и счастливом, оберегаемый всеми от грустных мыслей о будущем. Ты для меня как брат, и я хочу тебе помочь. Давай найдем Антуана, я знаю, где он.       — Антуана? Того кефареда?       В таком месте Джованни был в первый раз, да и в этом районе тоже: где грязь с улиц смывалась только проливными дождями, разливы реки затапливали подвалы и первые этажи, жарким летом люди исходили удушливым кашлем, вдыхая миазмы зловоний, а холодными зимами умирали от холода, поскольку топить очаг было нечем. Они зашли в таверну, рядом с пристанью, где привлекли сразу внимание дорогой одеждой, но там Луциано знали и не считали его занятие постыдным ремеслом. Он подошел к дородной тетке с жестким темным пушком над верхней губой, которая мрачно протирала кружки за стойкой.       — Сладкоголосый провансалец здесь? — спросил ее Луциано, совсем обыденным тоном, будто знал женщину с пелёнок.       — А где же ему быть? — спокойно ответила она, не отрываясь от своей работы. — До утра всех своими байками развлекал, а теперь отсыпается. — Она подняла взгляд вверх, и Луциано, подхватив Джованни за руку, потащил его наверх по лестнице в комнаты для гостей. Он будто знал, где искать Антуана, поэтому сразу толкнул «правильную» дверь. В комнате было почти темно, только скупой свет просачивался сквозь щели рассохшихся от времени, облупившихся оконных ставен, и царил смрад от немытых тел и перебродившего эля. Несколько людей спали прямо на полу на соломенных тюфяках. Джованни замер на пороге:       — Ты уверен, что этот Антуан поможет?       Луциано уверенно кивнул в ответ:       — Сними лампу со стены в коридоре и пойдём искать.       Кефаред спал, обнимая полураздетую женщину не первой свежести с бесстыдно вывалившимися из развязанной шнуровки на платье усохшими грудями, и причмокивал во сне. Луциано схватил его за плечо и хорошенько встряхнул:       — Просыпайся, дело есть. Выпивка за наш счет.       Только выхлебав половину кружки с пивом, Антуан осознанно взглянул на своих «спасителей»:       — А я вас помню, мальчики! Чем обязан? — он провел пятерней по волосам, приглаживая растрепавшиеся засаленные пряди. Джованни опять охватило сомнение, и он воззрился на Луциано. Тот начал разговор:       — Ты прибыл вместе с человеком из Милана. Насколько хорошо ты его знаешь?       — Настолько, что он решил взять меня с собой. А ты что — нового клиента ищешь? Не выйдет, он невинен как майская роза, как бутон нераскрывшегося цветка.       — Он нам не… — начал было Джованни, но Луциано его перебил: — А если поделимся?       — Чем? Молодым телом? Я только по бабам, — однако Антуан заинтересованно прищурил глаза.       — Да и ты нам тоже не сильно сдался! — Луциано смерил его насмешливым взглядом, а Джованни опять покраснел от смущения, не понимая, о чем эти двое затеяли игру. — Мы тебе обеспечим приглашения в сиятельные дома на праздники, клиентов попросим взять тебя учителем игры на твоей арфе.       — Кефаре…       — Да без разницы! А ты сведёшь нас со «своим цветком». Хотим проверить, насколько он невинен, как ты утверждаешь.       — Тебе нужно утвердиться в его крепости или слабости? Я-то здесь при чём? На любом празднике прижмись бедром и поймёшь, — Антуан пожал плечами. — Или ты хочешь, чтобы я ему растолковал что к чему по поводу шлюх с членом между ног?       — Это не для меня, — Антуан кивнул в сторону Джованни, — ему нельзя, но очень хочется: «сын крылатый» наложил на тугую тетиву каленую стрелу и отправил ее прямёхонько в сердце нашему Парису и решил он вашу Елену миланскую красотой своей пленить… — он внезапно прервал свою поэтическую речь, — в общем, парням нужно потрахаться, чтобы вся дурь из прекрасной головы моего друга вышла, — Джованни, скрываясь от стыда, прикрыл руками своё пылающее лицо. Ему хотелось сказать: какие же вы глупые, ибо страсть моя не от тела, а от сердца, и лечить ее надобно иными средствами, но его друг и новоявленный сообщник уже рьяно обсуждали детали сделки. Красная башня [2] должна была непременно сдаться под такой напористой осадой. С тех пор он, не рассуждая сам, а повинуясь разгоревшемуся чувству, покорно шел, ведомый этим сговором.       Их земли были окружены прекрасными горами, покрытыми лесами и виноградниками, и долинами, где в изобилии водились звери для охоты и птицы. Так что многие стремились принять участие в различных увеселениях: вставали до рассвета, садились на лошадей, с собаками или соколами, отправлялись в окрестности, богатые дичью, затем, расположившись над морем в тени высоких скал, ставили на песок столы, расстилали ковры, вкушали изысканную пищу, пили медовое вино, потом под музыку устраивали разные танцы, пока не утомлялись, и, расположившись на мягких подушках, слушали песни. Или садились в лодки и с пением и музыкой скользили по морским волнам [3], забираясь в укромные гроты изрезанного скалистого берега, где на белоснежных скатертях устраивались завтракать, спасаясь от полуденного зноя. Такие каждодневные праздники только усиливали пламя богини любви, что царила в сердцах тех, кто в них участвовал.