Ученик палача-2

      Открыв глаза, разбуженный звоном колокола, Джованни сначала не мог понять, что с ним не так. Рядом завозился Гийом, перекатываясь с боку на бок и разминая мышцы, уставшие от жесткого ложа, потом приподнялся на локтях, повертел головой, склоняя шею, и было потянулся к своему другу за поцелуем и застыл:       — Сильно болит? — Гийом коснулся его щеки. — Может, сходим к лекарю?       Джованни охнул и схватился за челюсть. Всё-таки рука у нормандца была тяжелой, и бил он вчера по-настоящему, со всей одури, опьяненный обидой, теперь скула саднила, а весь край абриса лица неестественно увеличился, потерял чувствительность снаружи, но раздраженно зудел изнутри.       — Хочешь знать, легко ли мне улыбаться или целовать тебя? — с трудом проговорил юноша, подмечая, что один угол рта его не слушается. — Я вчера как-то не обратил внимания. Перетрудился… вот и результат!       — Главное, что зубы целы, — с высоты своего опыта невозмутимо ответил Гийом, — знаешь, во время боя иногда так к чему-нибудь приложишься или тебя ударят, что дух вышибает, до темноты и искр в глазах…       В час третий отец Бернард обнаружил их сидящими в душной архивной комнате и призвал прогуляться во внутреннем дворе. Красноречивый синяк и опухшая щека Джованни не укрылись от строгого и проницательного взора инквизитора. Он покачал головой, намереваясь что-то сказать, но юноша его опередил: «Я подставил щёку… дважды. И искупил грех свой!». «Всё так и было, святой отец!» — вставая с места и целуя руку в знак смирения, ответствовал Гийом.       — Сочтём и это за метод искупления, — согласился отец Бернард, — тем более, что мне радостно видеть вас обоих в хорошем настроении.       Джованни склонил голову и сложил руки в молитвенном жесте, не решаясь подойти и тоже поцеловать руку священника из-за своего отлучения, но тот протянул руку и ему:       — Находящемуся в смиренном покаянии, — произнёс отец Бернард, отвечая лёгкой улыбкой на его благодарный взгляд, — такое позволено.       Джованни предпочёл быстро опустить глаза, скрывая волнение, которое не имело ни малейшего сродства с осознанием собственных грехов: прошлой ночью он так обнежил своими ласками Гийома, не давая кончить, что тому только и приходилось стонать, утопив голос в плотном плаще, дабы не потревожить ночной сон братии. Теперь оставалось надеяться на благоразумие нормандца, получившего разрешение на вольность рук, что он будет пользоваться им уместно и втайне.       В капюшоне на голове было жарко даже под прохладной тенью портика, и отец Бернард позволил его снять, чтобы его слушатель мог сосредоточить внимание на словах, а не на тревогах тела. Джованни пока держался, хотя боль в щеке нарастала, стреляя в висок, и хотелось приложиться к чему-нибудь холодному. Они медленно шли рядом с монахом, а Гийом чуть поодаль, не желая забивать свою голову излишними сведеньями, хотя иногда прислушивался, если ему что-то в рассказе казалось интересным.       — Ты, сын мой, читал не раз, разбирая формулы прежних признаний, такие строки: super crimine heresis et valdensis, но тогда я просил тебя не напрягать свой разум, вчитываясь дальше, поскольку история ереси вальденсов очень длинна и запутанна. О происхождении ее мы можем найти множество свидетельств, но, чтобы понять суть, я верну тебя к рассказу про бедность. Желание проявлять смирение и в одеждах, и в мыслях похвально, но присуще отдельным людям, что охвачены желанием души отрешиться от всего мирского и суетного. Наша святая Церковь относится к ним с пониманием и всячески поощряет отшельников, вспоминая древние легенды о прежних монахах, уходящих в норы и пещеры, дабы отрешением своим служить Господу. Но эти святые люди никогда не позволяли себе сбиваться в стаи, проповедовать на площадях и смущать умы простецов своими извращенными толкованиями Священного Писания.       Возьмем, к примеру легенду о святом Алексии, богатом и знатном гражданине Рима, который оставил богатство ради нищенской жизни на подаяние в Святой земле. Он раздал всё привезенное с собой имущество нищим, облачился в убогие одежды и устроился на церковной паперти, живя подаянием, суровым постом и беспрестанными молитвами. Люди видели его пример, но стали почитать как святого после чуда: Богородица с иконы обратилась к служителю с просьбой ввести Алексия в храм. А его мощи, привезенные в Рим, творили чудеса исцеления и благоухали. Давай присядем…       Они опустились на каменную скамью. Джованни уже начинал тихо поскуливать и сходить с ума, ибо речь святого отца журчала наподобие ручья, но никак не освежала, поскольку в челюсть били невидимые бесы заострёнными молотами.       — Как сказано у Марка: «Одного тебе недостает: пойди, всё, что имеешь, продай и раздай нищим, и будешь иметь сокровище на небесах; и приходи, последуй за Мной, взяв крест», так и многие последовали словам Иисуса, чтобы в последующем святостью своей являть нам пример.       Так и Вальдезий, богатый житель Лиона, занимавшийся ростовщичеством, однажды услышав легенду о святом, решил отречься от собственности и искать совершенный путь к Богу через апостольскую бедность. Он ходил по улицам и раздавал деньги бедным, приговаривая, что никто не может одновременно служить Богу и Маммоне. Многие сочли его безумным. Его личный порыв так и остался бы незамеченным, и остался бы он городским сумасшедшим, если бы не начал активно обращать на себя внимание людей: взывал к епископу, приобретал сторонников, проповедовал на площадях. В тщеславии своём хотел сделаться «святым».       К ним подошел один из братьев, отец Бернард жестом позволил ему говорить:       — Прибыл посланник, святой отец, спрашивает, когда Вам завтра подать лошадь?       — После утренней сразу и отправимся в путь. Наш нотарий поправил уже своё здоровье?       — Посланник сказал, что да. Он завтра присоединится.       — Хорошо, будь добр, брат, принеси мне разбавленного вина, солнце слишком припекает… Я скоро закончу свой разговор с этими юношами и удалюсь к себе для молитвы.       — Настоятель просил принести вам письма, что прибыли сегодня утром.       — Положи их на стол в моей келье и еще чернил принеси, у меня почти закончились. — Он повернулся к Джованни, который весь разговор просидел, нервно поглаживая щеку и тихо поскуливая от боли, и с выражением глубокого осуждения продолжил: — Лукавил он, что раздал все деньги: рассылал по городам проповедников, переписал Евангелие и другие книги на народный galico, а также некоторые сочинения святых Августина, Иеронима, Амброзия и Григория в именном порядке, которые его последователи называют сентенциями и часто читают — малообразованные, но преисполненные гордости, потому что малограмотные.       — И как они себя называют? — Джованни решился вставить от себя пару слов, хотя слушать святого отца было уже невмоготу.       — Они служителями апостолов себя представляют и проповедуют Евангелие на улицах и площадях; говорят, что таким способом Вальдо и вальденсы привлекли к себе многих людей, мужчин и женщин, и выпускают проповедовать также своих учеников, — голос отца Бернарда посуровел, стал твердым и обличающим. — Они, необразованные и неграмотные, бродят по деревням и заходят в дома мужчин и женщин, проповедуют в городах и перед церквями при большом стечении народа и всюду распространяют много ошибок. Говорят, что благочестиво следуют всем христианским ценностям, а на самом деле отличаются богохульством, с которым атакуют Римскую церковь, ее клир и таинства!       Опять перед ними появился тот же брат:       — Отец Бернард, отец настоятель хочет вас увидеть как можно скорее!       — Ну ладно, — немного раздраженным голосом ответствовал инквизитор и внимательно взглянул на бледное лицо Джованни, а потом перевёл свой строгий взгляд на застывшего от страха Гийома. — Тебе бы к лекарю: он над купальней, брат Беренгарий. А после — продолжим…       Брат Беренгарий оказался низеньким, но широкоплечим мужчиной, буквально пышущим здоровьем, если не замечать тонкую сеточку синеватых сосудов на его скулах, которая придавала ему слишком болезненно румяный вид. Когда они взобрались по узкой лестнице, уставленной яркими цветами, на второй этаж купальни, Джованни показалось, что он оказался в теплой и привычной ему обстановке. В центре комнаты, залитой солнцем, стоял широкий стол, заваленный всевозможными вещами, что близки лекарю в повседневной жизни: горшочки с мазями, травы, листы пергамента, исписанные мелким почерком и исчерченные рисунками, книги, ножи для обрезки, каменные ступки, деревянные ложки разных размеров, весы и гирьки, ценные стеклянные флаконы с крепко притёртыми пробками, камни пёстрых расцветок, порошки в мелких тарелках. Пальцы монаха были тёмными от чернильных пятен и грязными от жирной земли, в которой он копался, пересаживая в горшок цветок с толстыми корневищами и широкими листьями нежно-зелёного цвета.       Ноздри Джованни расширились, вобрав в себя удивительный и сладкий аромат распустившихся лилий, которые обильно росли в кадках под окнами, но было и что-то еще в этом воздухе, что-то беспокойное и знакомое, заставившее его невольно обойти комнату кругом и остановиться у двери в соседнее помещение. Здесь этот запах был слышен отчетливее, и Джованни был готов поклясться, что там, за дверью, брат Беренгарий варит крепкий эль. Михаэлис как-то рассказывал ему полушутя об опытах, что ставят некоторые учёные мужи, стремясь очистить эту горючую жидкость до совершенства, до кристальной прозрачности и высокой крепости. Но ни разу не называл их имён.       — Что за забота вас сюда принесла? — брат Беренгарий отвлекся от своего созерцательного труда и с неудовольствием уставился на Гийома, скромно стоявшего у дверей. Потом повернулся к Джованни, окинул того пытливым взглядом и произнёс странные слова. — Флорентийская роза в моём саду…       Джованни поспешил указать ему на свою опухшую половину лица:       — Болит сильно.       Брат Беренгарий неспешно подошел к тазу с водой, вымыл руки, высушив их чистым полотенцем и направился к юноше. Помял, надавил и даже постучал костяшками пальцев по челюсти, довольно хмыкнул и заявил, что кости не сломаны.       — Сам знаю, — скривился Джованни, — боль у меня сильная от опухлости, прямо распирает. У тебя есть свежий подорожник и капустный лист?       Лекарь подошел к столу, что-то перекладывал расчищая место, потом обратился к Джованни:       — Садись! А ты, молодой человек, спускайся на кухню за капустой, а я пойду в наш сад, — он легко ударил двумя пальцами по пергаменту, разложенному на столе, привлекая внимание юноши, а сам прошел к выходу, буквально выталкивая Гийома наружу. Джованни мазнул рассеянным взглядом по поверхности стола и вздрогнул, устремив взгляд в строчки письма, выполненные знакомым почерком: «Приветствую тебя, брат Беренгарий, и надеюсь, что твоё здоровье не пошатнулось от усердия, прилагаемого тобой в постижении всех тонкостей приспособления для перегонки жидкостей… В твой сад попала моя флорентийская роза, охраняемая денно и нощно северной лилией. Прошу тебя проявить заботу об этом хрупком цветке, передать ему знания о травах, насколько сможешь, и о снадобьях, что сам делаешь, чтобы не пропало зерно знания, а расцветало на радость нам в этой молодости. Отврати нежный цветок от грусти и одиночества, от яда сладких речей, напои водой знаний, не дай засохнуть в унынии. Ибо сказал бы я как поэт: Моя флорентийская роза увядает в чужом саду, И сердце моё разрывается от страдания и праведного гнева. Словно ясное небо застлали темные тучи, Но я сделаю всё, чтобы подул ветер и воссияло солнце. И дай, Господь, нам всем терпения и стойкости! И ещё: эксперименты свои над ним ставить не смей! И пойло своё не давай на пробу — он слаб на это дело, а я тебя, стервеца, знаю! Поэтому и предупреждаю».       Джованни улыбнулся, живо представляя, с каким выражением сказал бы Михаэлис слова приписки. «Моя флорентийская роза…» — прошептал он, удивляясь, с какой новой стороны раскрывается перед ним палач из Агда, являя своё терзаемое любовью сердце. Он закрыл глаза, представляя перед собой Михаэлиса, касающегося его лица и выпивающего боль, наполняя тело теплотой и волнительной нежностью, заставляя чаще забиться сердце и почувствовать низом сладость вожделения.       Брат Беренгарий вернулся первым, отрешив его от приятных грёз: принёс травы, которые начал быстро растирать в ступке:       — Быстро боль убрать хочешь? — он с хитрецой посмотрел на Джованни. Потом перевернул письмо строчками вниз. — Я твоего учителя давно знаю. В прошлом году они еще у нас останавливались с одним братом, кстати, в той же гостевой келье, что и вы сейчас, — он мечтательно закатил глаза к потолку. — Как же замечательно мы тут вечера коротали! Этот брат Доминик, оказывается, совсем не чужд игре в кости, да и выпить не отказывался. Хотя, — он опять остановил свою руку, размалывающую листья в густую зелёную кашицу, — Михаэлис и святого уговорит. Мы с ним тут вместе один аппарат усовершенствовали, он мне рассказал, как у мавров устроено, до сих пор поминаю добрым словом. Так ты не ответил: выпить моего эликсира не желаешь? Сразу и боль пройдет, и голова очистится, и хворь всякая выветрится…       — Это того, о котором он пишет, что мне не давать? — Джованни прищурил один глаз со здоровой стороны лица.       — За прошедший год я добился большого успеха! Вот если бы твой учитель приехал сейчас, то он бы оценил… — его речь прервал Гийом, вернувшийся с кухни с целым кочаном капусты в руках. Брат Беренгарий строго на него воззрился, пошевелил своими густыми бровями и уже напрямую спросил:       — Пить будешь?       — Воду? — оторопело ответил нормандец, просверливая их непонимающим взглядом.       — Ага, ее самую, горючую воду. Ты же не мальчик, понимаешь, о чём я толкую, — брат Беренгарий забыл уже, зачем ходил собирать травы и зачем ему кочан капусты, только радостно потирал руки в предвкушении хорошей компании, что по достоинству оценила бы результаты его трудов.