Ученик палача-2

      Брат Беренгарий деловито поставил рядом три маленькие плошки, в которых обычно хранят мазь и берут с собой в дорогу, налил туда мутной жидкости из глиняной бутыли, а потом раздал, вложив каждому в руку.       — Гийом, не надо! Ой! — Джованни зажмурился. Но нормандец с братом уже одним махом полностью опорожнили свои сосуды с «чудодейственным дистиллятом» и теперь переводили дух.       Юноша с осторожностью сделал глоток. Обжигающим огнём сначала мазнуло по горлу, а потом он устремился по прямой трубке в середину живота, а уже оттуда начал тёплой волной растекаться по членам. Отчего можно было бы заключить, что в середине живота есть некий сосуд и он тонкими трубками соединяется с разными частями тела, позволяя жидкостям свободно в них перетекать, но это было не так. И желудок крысы это явственно показывал, поэтому следовало думать об ином механизме распространения жидкостей в теле человека.       Джованни еле удалось спасти целый капустный лист из рук брата Беренгария, тот с такой быстротой начал потрошить кочан и запихивать себе в рот, что приходилось только удивляться. Гийому тоже осталось чем закусить, и по его внезапно раскрасневшемуся лицу было видно, какое благотворное действие имеет дистиллят. Нормандец начал озираться в поисках табурета, потом присел на скамью у входа, блаженно растёкшись по ней всем телом. Джованни, наконец осознав, что никто ему помогать не собирается, вылил остатки «пойла» в ступку с размельченными травами, сам всё смешал до жидкой кашицы, переложил ее на капустный лист и приложил к больной щеке.       — Надо бы подвязать… — пришел в себя брат Беренгарий и проворно подошел к окну, снял вниз одну из кадок с лилиями, венчающую сундук, покопался в его нутре и достал свернутую полоску ткани, коей подвязал лицо Джованни с низу подбородка, закрепив узел на макушке. — И как тебе мой дистиллят?       — Обжигает, — честно ответил юноша, с трудом двигая нижней челюстью в тугой повязке.       — В следующий раз, когда придёте, я вас угощу еще разными вкусами дистиллята на ягодах…       Джованни осторожно скосил глаза на Гийома: казалось, тот провалился в глубокий сон. Тогда он вкрадчиво обратился к брату Беренгарию:       — Осторожность нам не помешает, мы постоянно на глазах отца Бернарда. Мы выберем время, но тебя просили еще учить, а не только поить. Полагаю, мой учитель, как появится здесь, то по достоинству сможет оценить все вкусовые тонкости… А что до нас — мы лишь ученики, а мастер справедливее оценит мастера. Не так ли?       — Не хочешь ослушаться учителя? — рука брата Беренгария легла ему на плечо. — Уважаю… Но ты не сильно усердствуй… с инквизитором. Найди время и на мою науку.       Джованни кивнул головой и пошел расталкивать Гийома.       На следующее утро щека Джованни еще сохранила сизо-багровый цвет на скуле и на челюсти, но опухлость спала, и он мог свободно говорить и жевать хлеб. Им удалось ненадолго уединиться на заднем дворе, но посланный отцом Бернардом монах прервал их и сказал, чтобы они прошли к главным воротам монастыря. Снаружи их уже терпеливо ждал инквизитор верхом на лошади, окруженный городской стражей. Ехать было недалеко — вверх по улице до ворот ратуши, однако обычаи следовало соблюсти.       Не отставая от стражников, молодые люди прошли через мощные ворота невысокой башни в прямоугольный внутренний двор, окруженный со всех сторон двухэтажными строениями с неизменными рядами колонн портика. Отец Бернард, сосредоточенный и прямой как палка, ловко спешился и проследовал в один из входов здания, где справа от узкого прохода располагалась комната дознаний, а слева открывалась дверь в длинный тюремный коридор.       Комната дознаний была темной, хотя и выходила широкими окнами во внутренний двор: солнце, по чьему-то велению, не освещало ее. Поэтому от камней стен и пола в ней явственно пахло сыростью, неистребимою ничем, даже если разжечь огромный камин на дальней от входа стене, всё равно жара раскалённых толстых стволов не хватило бы, чтобы согреть эти молчащие камни. А им было бы что рассказать: ведь уже за добрую сотню лет они узрели множество людских судеб и слышали тысячи признаний. Но кто бы их спросил? Написанное от руки лаконично и скупо, безэмоционально и формулярно, выставило невидимую преграду голосам, мужским и женским, юным и старым, выражениям глаз и лиц, стертых временем. У этих людей в истории остались только имена и редко — краткие рассказы о моментах жизни, не таких радостных, как рождение детей или поцелуй любимого, а тех, когда их души неосторожно или сознательно позволили себе соприкоснуться с запретным плодом, называемым «путь спасения».       Джованни охватила мелкая дрожь, холодная, навязчивая, перетёкшая от сразу поникших плеч в пальцы рук. Он окинул взглядом комнату, подмечая, как же она отличается от комнаты дознаний в Агде! Хотя бы тем, что стражники несли сюда на своих ногах все нечистоты двора, а потом эту грязь не мыли, а убирали метлой сверху, как только та подсыхала, поэтому все щели каменного пола были черны, заляпаны или топорщились застрявшей соломой.       Длинный стол для инквизиторов стоял справа от входа, так, что рассеянный свет из окон хорошо освещал бы фигуру допрашиваемого, оставляя перед его взором лица судей темными и почти неразличимыми. Место для нотария располагалось в углу, ближе к камину, и даже освещалось отдельным узким окном, дававшим больше света, чем другие: до него еще дотягивалось солнце. На противоположной стороне, слева от входа, вертикально стояла дыба. И всё. Будто поставить ее больше было негде.       Джованни задрал голову вверх и улыбнулся собственным мыслям: крюк в своде был на своём месте. «Как же без него?!». Но потом всё разъяснилось. В комнату дознаний вошел высокий мужчина, таща за собой большой позвякивающий мешок. Палач, назвавшийся Бертраном, охотно объяснил двум любопытным монашкам, что разбойники и воры содержатся отдельно от еретиков и, соответственно, получают своё наказание в другом месте. Пока болел полномочный нотарий, пыточный инструмент не использовался, но сейчас дело инквизиции может продолжиться. В этой же комнате отец Бернард и отец Гауфрид только допрашивают еретиков, а они предпочитают убеждать или увещевать, чем пытать. Поэтому этот инструмент, что он с собой принёс, может и не быть использован. «Но лучшим убеждением служит присутствие палача, чем его отсутствие», — шутливо завершил Бертран свою речь и принялся копаться в мешке. Раздавшийся громкий лязг цепей заставил Джованни сжать крепче пальцы, ухватившись за опору дыбы. К горлу подступила тошнота, до дурноты: новоприобретённые воспоминания играли с ним злую шутку, до этого он смотрел на пыточный инструмент с интересом, а теперь тело откликалось забытой болью каждый раз, как он видел новое приспособление, извлекаемое Бертраном из его страшного мешка. Цепи-кандалы — такие же, что в кровь стерли запястья юноши за первый же день, пока их вели из Совьяна в Агд. Он не знал, что и делать, чтобы унять беспокойную боль, лежа в темноте на соломе, вылизывал языком, пытаясь смочить слюной зудящие раны. Пока не пришли инквизитор с палачом…       Гийом тронул его за плечо, возвращая к реальности:       — Сегодня вечером пойдём к брату Беренгарию. Тебе необходим его дистиллят, — горячо прошептал на ухо.       Джованни затравленно посмотрел на него, мысленно умоляя отвести на предложенное место.       Отец Бернард отвлёкся от своих записей, заметив, что оба молодых человека смиренно заняли места на табуретах подле него:       — Я вчера рассказывал о необразованных вальденсах. Сегодня же мы увидим яркий пример таких еретиков и расспросим подробно о том, во что они верят. Как я уже говорил, эти люди не имеют жилища, путешествуют по двое, босые и одетые в рубахи из грубой ткани. Они ничего не имеют в собственности, у них все общее, по примеру апостолов. Голые, они следуют за голым Христом [1]. Поэтому ничему не удивляйтесь. Сейчас отец Гауфрид придет, и мы начнём.       Отец Гауфрид не заставил себя долго ждать, как и нотарий. Они заняли свои места и стража ввела в комнату дознаний первого обвиняемого. На нем не было оков, лишь одежда была грязной и дурно пахла, он даже надел шапку, чтобы явиться на дознание в потребном виде, хоть и было видно, что безмерно волнуется.       Этого человека звали Дюранд из деревни Санкто Флоре, где у него был дом и хозяйство. Он рассказал, что в его доме и доме его отца гостили проповедники из вальденсов. Он назвал около десяти разных имён вальденсов, что приходили к нему за последние двенадцать лет, и последние из них были Варфоломей из Монте Гаусио и Стефанус Бордетти, который был брадобреем и носил с собой таз с бритвенными принадлежностями. Дюранд рассказывал не таясь, только весь трясся от страха, с нескрываемой надеждой поглядывая на инквизиторов, что они заметят его рвение правдиво рассказать о прегрешениях и искренне раскаяться в грехах.       Он также поведал, что совместно с вальденсами принимал пищу и пил за одним столом, слушал проповеди, молился, встав на колени, сложив руки на скамью перед собой. Молитва могла быть продолжительной: часто это было повторение Pater noster до ста раз.       На вопрос отца Бернарда давал ли он деньги вальденсам, что у него гостили, ответил утвердительно: шесть или двенадцать денье в дорогу. Сам же тоже получил однажды в подарок застёжку для плаща и маленький ножик. «Они добрые люди» [2], — неустанно повторял Дюранд и рассказал, что не раз делал и для них доброе дело: продавал на рынке пшеницу, что приносили вальденсы, и отдавал им деньги.       Услышав это, отец Гауфрид справедливо спросил: «Откуда у странствующих проповедников имелась пшеница и куда тратились деньги от ее продажи, ведь вальденсы проповедовали идеи бедности и отказа от собственности?». Чем поверг свидетеля в уныние и полную растерянность.       — Мы тебя услышали, сын мой, — с ласковой улыбкой произнёс отец Бернард. Он подвинул большую и толстую книгу Евангелия на край стола. — Поклянись, что всё рассказанное тобой — правда, и ты полон искреннего покаяния.       Рука Дюранда потянулась вперед и замерла над книгой. Потом он резко отдернул ее, прижимая к себе и быстро заговорил:       — Я никогда не лгу и никогда не клянусь, святой отец. Они и правда хорошие люди, зачем мне вас обманывать? Они имеют силу спасать души, живут, как Господь наш Иисус Христос и апостолы, они никому не вредят, никогда не говорят и не делают зло, и души спасают по могуществу святых Петра и Павла.       — Нам всё понятно, сын мой, можешь идти, — он махнул страже, позволяя увести обвиняемого в ереси.       — Меня отпустят? — с надеждой в голосе слабо простонал у дверей Дюранд.       — После того, что ты нам рассказал? Тебя необходимо укрепить в вере. Иди и жди.       Отец Бернард повернулся к своим двоим невольным слушателям:       — Вы видели перед собой еретика, которого нужно будет осудить, ибо он не побоялся перед лицом нашим повторить свои ошибки. Но, — он сделал многозначительную паузу, — все его ошибки происходят из невежества. Он не упорствующий еретик, а тот, чьи мысли были смущены вздорными идеями, и он уже не отличает, что правда, а что — ложь. Паломничество и исповедь будут для него необходимым лекарством, — он обратился к стражникам:       — Приведите женщину.       Эсклармонда, жена Дюранда из Санкто Флоре, оказалась решительнее мужа. Не отрицая, что они принимали в доме вальденсов и молились вместе с ними, рассказала о том, что те принимали исповедь у своих верующих и даже накладывали епитимью. Женщина назвала имена тех, кто это делал: «исповедников» и их слушателей. Нотарий аккуратно записывал. Эсклармонда прекрасно понимала, что вальденсы не священники, но не могла ослушаться мужа. Так она постилась несколько раз по пятницам и должна была читать каждый раз Pater noster. Однако, в отличие от мужа, поклялась на Евангелие, что слова ее правдивы, и она искренне раскаивается в совершенных ошибках.       Солнце к тому моменту перекатило полуденную отметку и им принесли обед. По комнате разлился восхитительный запах запеченной в травах рыбы. Местный муниципалитет был еще щедр и на хрустящие, только вынутые из печи булки, вареные овощи, соленые оливки, несколько видов сыров и доброе красное вино.       Казалось, что после обильного обеда необходим отдых, но господа инквизиторы решили отпустить всех ненадолго, чтобы справить естественные нужды, а потом снова расселись за столом, неспешно обсуждая искусство местного повара в приготовлении рыбы, и чем это блюдо отличается от того, что подается братии в стенах монастыря.       По комнате внезапно распространились миазмы немытого тела, сведшие на нет все разговоры о еде. Следующий обвиняемый оказался молодым мужчиной, не старше Гийома. В короткой, не скрывающей колен ветхой тунике, через прорехи которой местами проглядывало его худое тело, он с дерзким видом предстал перед инквизиторами, погремев цепями, сковывающими руки. На его смуглых от грязи плечах отчетливо были видны незаживающие язвы от ударов плетей, сильно беспокоящие его при каждом движении. Когда-то светлые пряди волос теперь свалялись в тускло-сером беспорядке и кишели насекомыми, и только несильно отросшая растительность на щеках и подбородке указывала, что в тулузской тюрьме он пребывает примерно с месяц.       Внешний вид этого человека оказал огромное впечатление на сострадательного Джованни, жестокосердно напомнив ему о тех днях, что он сам провел в парижской тюрьме. Юноша поймал под столом ладонь Гийома и слегка сжал ее в поисках поддержки. Тот повернул голову и одними губами прошептал: «Дистиллят», напомнив поздний вечер накануне, когда они не могли успокоиться и отойти ко сну, склоняя на разные лады это слово, отчего-то показавшееся таким смешным.       Варфоломей из Монте Гаусио, казалось, не испытывал никакого страха перед инквизиторами и был готов гневно обличать служителей церкви, чем и занимался первое время. Его не перебивали. Он заново пересказал известные формулы, что последователи Вальдо ведут праведную жизнь как вели ее апостолы, согласно Священному писанию, не грешат, не стесняются наготы, не имеют вещей в собственности, никому не приносят клятв, не совершают злых поступков…       — А что происходит с душами тех, кого вы исповедуете? — отец Бернард неожиданно прервал его пламенную речь.       — Души, покидающие тело, отправляются в Рай или в Ад. Не существует какого-либо чистилища в ином мире после этой жизни, поэтому мы и не верим, что молитвы во время мессы или другие обращения за души умерших имеют значение после этой жизни. Святые на небесах не слышат молитв верующих, и мы не внимаем почитанию кого-либо, кого мы чтим на земле, поэтому не следует нам и слезно молить о заступничестве.       — Но святая Римская церковь молится за души своих верующих!       — Кто? Порченный понтифик? — Варфоломей издевательски усмехнулся, показывая своим видом, что его вера крепка. — Разве святой Пётр был Папой? Это Сильвестр объявил себя таковым и решил, что теперь только он имеет власть от Господа. От него и пошли все искажения, так, что души теперь необходимо спасать! Святого писания достаточно, чтобы привести человека к спасению, любой имеет право проповедовать слово Божие. Ваша индульгенция — сплошное мошенничество. Иисус — вот кто является единственным посредником между Богом и людьми.       — А что причастие и иные таинства?       — Мы признаём евхаристию, но крещение несознательного ребенка не имеет силы. И вообще поклоняться нужно только Богу, все остальное — изображения, иконы, святые мощи — является идолопоклонством. А значит, Римская церковь предала апостольские традиции и теперь не имеет власти от Бога. Этот понтифик ваш — верховный ересиарх.       — А сама месса?       — Не имеет никакой ценности.       — Значит, нагие, нищие, следуете за Христом… — задумчиво проговорил отец Бернард. — А кого же вы называете majoralem?

***

[1] Движение вальденсов можно сравнить с движением ранних францисканцев: они существовали в одно время и в одних географических районах, св. Франциск был так же несведущим в теологии, его последователи тоже были необразованными, они жили в бедности, одевались в платье из грубого полотна и носили сандалии, как вальденсы. Они путешествовали по округе и проповедовали. Оба движения подверглись критике со стороны церковных властей, посылали делегации в Рим за одобрением Папы, то есть предпринимали схожие шаги. Вот только св. Франциск его получил, а Вальдо — нет. Таким образом, францисканцы были приняты церковью и приняли активное участие в преследовании вальденсов. Их трудно различить в догматическом плане, они смешиваются со всеми остальными, потому что существует несколько еретических течений со схожими догматами. Это потом, со временем, оформляются четкие разграничения. Несколько догматических вопросов тогда волновали многих верующих, что и вызвало такое смешение: — евангельская бедность и аскетизм, которые являются путем совершенства и спасения; — роль ритуалов и церковных таинств; — активная общественно-политическая деятельность среди мирского населения; — отношения с клиром, официальными церковными властями; — толкование и применение на практике библейских сюжетов. [2] особо продвинутые могут меня упрекнуть, что «добрыми людьми» называли катаров. Однако с последней трети XIII века в документах «добрыми людьми» называют и вальденсов. Произошло смешение из-за деятельности инквизиции, обрядовая сторона в «чистом» виде начала забываться.