Ученик палача-2

      На грубой ткани полога кровати плясали неясные тени. Свет лампады выхватывал только малый круг, а за ним, стоило вытянуть руку, царила чернильная мгла. Она пугала своей тишиной, нарушаемой лишь легким присвистом ровного дыхания. Сам же Джованни почти не дышал, прислушиваясь и поверхностью кожи ощущая пугающую неизвестность с многообразием чудовищных ликов, что скрывается в тенях, высовывает когтистые лапы из щелей, скалит острые клыки в черных углах. Стоило лишь на один вздох расслабиться, обернуться, а в голову уже начинали заползать жуткие видения демонов ночи, что охотятся без света, подкарауливая запоздавших путников. «Сегодня убить не удалось. Попробуют ещё?»       Он успокаивал себя, что двери заперты, как и ставни, и никто не посмеет войти в комнату, охраняемую пресветлым образом распятого Христа, висящего на стене, но творение молитв не помогало. Ночное бдение оказывалось тяжким трудом: хоть и дело твое в малом — слушать дыхание и иногда подносить руку ко лбу, проверяя, нет ли жара, а в остальное время читать молитву. Джованни вспомнились слова обвиняемого Дюранда: «повторяли Pater noster до ста раз». Он уже сбился со счета, сколько раз… «Молюсь, как тот еретик! — рассердился на самого себя юноша. — Ты хотя бы что-то говорил на своём, родном. А мне и сказать нечего! Где ты? Только и мысли о тебе!». И, действительно, будучи вовлечённым в события, связанные с врачеванием, Джованни постоянно терзался воспоминаниями о Михаэлисе. Уж слишком долгой казалась эта разлука. То, что палач нашел действенный способ напомнить о себе даже в стенах доминиканского монастыря, красноречиво доказывало крепость его желаний и мыслей, но почему не показывается сам? Ведь заместо поджидавшего стрелка на улице мог стоять Михаэлис, тогда… «Тогда что?» Горечь затопила сердце. «Я прошел бы мимо, жадно вглядываясь в любимые черты. И всё… Гийом не отпустил бы от себя ни на шаг. А де Мезьер?» Мысль о том, что известие о ранении его любимого солдата заставит слугу короля примчаться из Парижа и обрушить свой гнев на того, кто явился причиной, холодной змеёй прошуршала по спине. Джованни вздрогнул, напрягаясь всем телом, и мгновенно покрылся липким потом. Обернулся. Нет, это всего лишь мышь пробежала между ножек табурета и юркнула под кровать.       Лампада медленно угасала, оставляя Джованни в полной темноте по причине нерадивости брата Беренгария, не удосужившегося заправить достаточно масла. Юноша глубоко вздохнул, заставил себя встать и целомудренно опустить занавеси вокруг кровати на тот случай, если утро принесёт незваных любопытных гостей, а не понимающего лекаря. Поставил кувшин с приготовленным питьём рядом с изголовьем. Снял рясу, оставшись в камизе. Потом опустился на лежанку подле Гийома, с наслаждением отметив ее ласкающую спину мягкость, повернулся на левый бок и смежил веки, уткнувшись лбом в здоровое плечо нормандца, приобняв того за талию.       Ночь прошла спокойно, видно, здоровье у нормандца было отменным. Джованни сквозь полусон-полудрёму пару раз отметил горячность его тела, но она быстро исчезала. Нарушить мирный сон своего больного и заставить выпить отвар юный лекарь так и не решился. Зато у пришедшего после утрени брата Беренгария никаких затруднений в вопросе болен или не болен не обнаружилось: он распахнул широко ставни на всех окнах, впуская свет, а потом громким голосом прокричал как пропел:       — Приветствую тебя, отец Бернард! Что-то вы сегодня рано к нам пожаловали!       Джованни мгновенно продрал глаза и подскочил на постели. Он-то думал, что Михаэлис единственный такой говнюк, который может разбудить ни свет ни заря, невзирая на труды бессонной ночи, так нет же — дружок его такой же козёл. Юноша выругался на своём родном языке и со стоном зарылся головой под подушку, но потом внезапно осознал, где он находится. Рядом завозился Гийом, стараясь приподняться на локтях и размять своё затёкшее от лежания в одной позе тело.       Брат Беренгарий выразительно захохотал, радуясь своей шутке:       — Ну, ладно, котятки мелкие, просыпайтесь! Ты, — его указательный палец уткнулся в Джованни, — беги в трапезную, а то вам ничего из еды не останется, а тебя, воробей наш недострелянный, я сейчас осматривать буду. Проверим, как дистиллят мой чудодейственный лечит. Лихорадка ночью была?       — Почти нет, он и не просыпался, — Джованни склонился над нормандцем, испытывая страстное желание покрыть поцелуями те места, до которых дотянется. Гийом повернул к нему голову и, широко улыбаясь, губами послал воздушный поцелуй. Юноша почувствовал напряжение в паху, прикусил губу и мстительно посмотрел на своего друга, мысленно пообещав отыграться, как только представится возможность, и поднес к его рту кувшин с отваром, давая напиться.       Появление Джованни в трапезной — в рясе, неопоясанного, без скапулярия и капюшона, вызвало нездоровые перешептывание и переглядывание у братии. Даже чтец пару раз запнулся, но юноша напустил на себя строгий вид и деловито попросил служку собрать в тарелки всякой снеди, внезапно почувствовав сильный голод: он ничего не ел с середины прошлого дня. Даже обычная вареная морковь и репа показались ему очень привлекательными на вид, а свежий хлеб, наломанный большими ломтями, пах настолько восхитительно, что скрутило живот от скорого предвкушения пищи! Стол аббата, которому накрывали отдельно, стоял перпендикулярно рядам братии, но Джованни старался не смотреть в эту сторону, чтобы лишний раз не видеть недовольно насупленных бровей отца-настоятеля. Он уже развернулся, чтобы уйти, но наткнулся на внимательный взгляд отца Бернарда, перегородившего ему путь:       — Не желаешь ли исповедаться, сын мой? — вежливо поинтересовался тот, и душа Джованни ушла в пятки.       — Когда Вам, святой отец, будет угодно, — с трудом шевеля внезапно онемевшими губами, тихо промолвил юноша.       — Тогда жду тебя после полудня в своей келье.       — Да, святой отец, — он серой мышкой проскользнул мимо в открытую дверь, и от волнения чуть не свалился на лестнице, ведущей в лечебницу. В комнате ничего не изменилось, Гийом по-прежнему лежал в кровати, повязки остались нетронутыми, брат Беренгарий стоял у окна и только краснобайствовал о вкусовых качествах дистиллята, если смешать его в разных пропорциях с соками фруктов или медовым нектаром.       Джованни сгрудил тарелки на низкий табурет рядом с кроватью и повернулся к Гийому. Тот старательно прятал за улыбкой свои страдания от боли в ранах, вжимаясь щекой в подушку и напрягая тело. «Вот дурак! Зачем скрывает?» — с нежностью подумал юноша и погладил Гийома по голове, присев рядом, а потом резко прервал брата Беренгария:       — Хватит болтать! Неси уже свой дистиллят на ягодах или давай что-нибудь еще от боли. А если сам не хочешь раны осматривать, то займись приготовлением мазей. И воды принеси свежей и тряпиц. А тебе нужно поесть, иначе ничего крепче травяного настоя не получишь, — последнее уже относилось к Гийому.       — А ты хорошо командуешь… — заметил нормандец, когда брат Беренгарий понёсся за своим дистиллятом. Джованни накрыл его губы поцелуем:       — Всё будет хорошо. Обещаю! Я ведь… — он было прикусил язык, но решился на откровенность, — не только писарем был в Агде. Меня Михаэлис обучал врачеванию. Но он больше во всяких ранениях сведущ, а брат Беренгарий больше по травам — что от живота, что от колик. Поэтому монах такой нервный, не хочет смотреть на открытые раны. А теперь давай поедим.       Вернулся брат Беренгарий и они вместе узнали от Гийома все подробности вчерашнего нападения. Оказывается, нормандец увидел сначала только того стрелка, что сидел на крыше дома, поэтому и дёрнулся, прикрывая собой Джованни, но не знал, что второй стрелок стоял прямо напротив них, и его первый выстрел как раз прошелся по касательной, распоров спину Гийома. А вот выстрел второго уже достиг цели, и арбалетный болт воткнулся в руку, а не в голову или горло италийца. Стрелок на крыше выстрелил еще раз, почти попал и только подтвердил своё искусство владения арбалетом: с такого расстояния вести прицельную стрельбу крайне затруднительно.       — И что же стрелки? Убежали?       — Увы! Эти тупоголовые стражники сначала решили, что убить хотят отца Бернарда, поэтому сгрудились вокруг и даже сняли поначалу с лошади. Но он сразу разобрался, что к чему: послал их нас защищать, а сам рясу задрал и на лошадь вскочил. Вот не ожидал от святого отца такой прыти!       — А я уж так испугался, когда братия начала мне орать, что сейчас раненого принесут! — брат Беренгарий внезапно раскраснелся, хотя Джованни подозревал, что причиной тому были пробы дистиллята, пока брат отсутствовал, выбирая, какой принести.       — А меня больше удивил твой внезапный порыв, Гийом! Как тебе удалось так быстро сообразить, в какую сторону меня нужно уронить? Я бы так и стоял пнём, потому что видел одного стрелка, того, что на улице.       — Ты думаешь, зачем мы господину де Мезьеру? Я, Жерар и Гуго — для красоты? — Гийом закончил с завтраком и потянулся к плошке с обжигающим напитком, любезно протянутой братом Беренгарием. — В него уже стреляли. Первый раз подкараулили на охоте, потом с крыши противоположного дома через окно, ещё раз на выходе из церкви. Поэтому я так быстро сумел понять, что делать.       — Ладно вам лясы точить! — воскликнул захмелевший брат Беренгарий, прижимая к себе бутыль. — Давай, Джованни, снимай повязки, посмотрим, хорош ли мой дистиллят в деле.       Все манипуляции над ранами Гийома Джованни проделывал сам, брат Беренгарий только сидел рядом и довольно покрякивал, а потом и вовсе покинул их, сославшись на дела. Его чудо-снадобье действительно оказывало благоприятное воздействие: раны не гноились, хотя были воспалёнными и сочились прозрачной сукровицей. Гийом повернулся на здоровый левый бок и теперь лежал вполне удовлетворённый положением дел.       — А знаешь, — Джованни задрал рясу и взобрался на лежанку, пропустив его тело между своих согнутых коленей, и, нависнув над ним, провел языком по шее, заставив задрожать, — прошлой осенью я так же страдал, когда в меня воткнули нож, Михаэлис сказал: возбуди себя! Я сначала ему не поверил, но потом сработало — боль утихла, тепло стало. Ты не против, если я… так тебя полечу?       Джованни лукавил: сейчас лечение нежными ласками нужно было ему самому — в ушах так и звенел голос отца Бернарда: «Не желаешь ли исповедаться, сын мой?». А что рассказать? Как его же духовный сын занимался с ним содомией и других заставлял? Или как юноша королевское золото умыкнул, а теперь не может вспомнить, мимо каких именно деревень они проезжали? Или как бесстыдно его разглядывал брат Доминик, сознательно мучая ради собственного удовлетворения? Или всё же ограничиться словами о рукоблудии, как советовал Михаэлис? Мысли роились в голове как стая зудящих пчел.       Солнце неуклонно катилось к полудню, Гийом уснул, Джованни прикорнул рядом, удручённый своими мыслями, что распаляли в нём страх. Он опять зашел в трапезную во время обеда, под те же перешептывания братии и сведенные у переносицы брови и яростные взоры аббата. Но ему уже было не до них: отец Бернард пугал больше.       Стараясь не разбудить Гийома, осторожно поставил миску с похлёбкой рядом на табурет, поправил одеяло и не удержался, прижавшись губами к больному плечу. «Будто прощаюсь…» — мелькнуло в голове. Сделал два шага к выходу.       — Постой! — Гийом поднял голову и внимательно на него посмотрел. — Ты мне не нравишься: дрожишь, замираешь и мыслями где-то далеко. Что происходит?       — Ничего страшного… — Джованни потупился, а потом начал разглядывать потолок, не решаясь сказать.       — Ты не забыл, что не должен отходить от меня ни на шаг? Ну или я от тебя: какая разница! Ты сейчас куда собрался?       — На исповедь… — с трудом выдохнул юноша, — к отцу Бернарду.       — А почему мне не хочешь говорить? — продолжал допытываться Гийом.       Джованни пожал плечами:       — Мне всё равно не в чем исповедоваться. Я так и не понял, что именно господин де Мезьер наплёл святому отцу про меня. Про несправедливый приговор, про отлучение.       — Вот-вот, — поддержал нормандец, в его голосе послышались стальные ноты, — и ни слова про золото и твою память! Скажешь, что дела государственные, что ты клятву самому королю давал, если что — де Мезьер подтвердит. И убить тебя хотят еретики и преступники из-за твоих правдивых свидетельств перед папской комиссией в Париже. А что ты там наговорил — пускай в Риме запрашивает. Всё понятно? Не забудешь?       Джованни благодарно качнул головой и поспешил к отцу Бернарду.       Ничего, казалось, не изменилось с тех пор, как юноша впервые оказался в этой келье. Всё такой же лёгкий полёт рук над рукописью, мерное раскачивание и неудобный табурет под задом.       — А тебя, оказывается, нельзя выпускать за ворота обители, сын мой, — не поворачивая головы, заговорил с ним инквизитор. — Мой духовный сын просил присмотреть за тобой, но я не знал, что дело так обернётся. Что скажешь?       — Это всё из-за моего свидетельства под присягой, — ответил Джованни. Всё-таки Гийом его по-настоящему сейчас спас, подучив, о чём следует сказать. — Я представал перед высокой комиссией Его Святейшества и рассказал много правдивого о еретиках. Теперь они мне мстят, потому что их товарищей осудили по моему свидетельству.       — А почему же тебе не назначили должного наказания? Ты же был с еретиками, делился пищей, слушал разговоры? — отец Бернард повернулся к нему, полностью ощутив себя в своей стезе.       — Я понёс наказание, но раньше! — голос Джованни звучал уверенно, потому что это было правдой. — В Париже была вторая комиссия, где я подтвердил свои свидетельства, а первая — в Пуатье. И до, и после нее я сидел в тюрьме. Наверно, в Париже сочли, что я полностью искупил свою вину.       — Хорошо, — кивнул отец Бернард и ненадолго замолчал, задумавшись. — А почему же ты попал с еретиками в Агд?       — Потому что был на королевской службе, помогал ловить этих еретиков. А в Агде сразу не разобрались, что к чему, поэтому и пытали. А я, — голос Джованни предательски задрожал, — не захотел себя оговорить и подтвердить противоположное тому, в чём уже поклялся перед служителями церкви. И перед Богом.       Отец Бернард вздохнул, посмотрел как-то по-доброму, хотя юноша не умел читать по лицам и не знал, какие именно мысли роятся сейчас в голове святого отца. Наконец тот опять отомкнул уста:       — Спасибо, что ты был откровенен со мной, теперь многое прояснилось. Но я хочу поговорить с тобой о дне сегодняшнем… — инквизитор опять сделал многозначительную паузу. — Посмотри на свой внешний вид… Где скапулярий? Где плащ и капюшон? Где твоё послушание, ведь тебе было запрещено появляться в трапезной! А ты там был. Дважды!       Джованни с нескрываемым ужасом оглядел себя, судорожно вцепляя пальцы рук в ткань рясы, на которой остались следы крови, понимая, что происшедшие события сказались на его рассудке, и он не обратил никакого внимания на свою одежду. Всё перечисленное валялось грязным комком в углу лечебницы. А отец Бернард продолжил свою неумолимую речь:       — Отец-настоятель решил наказать тебя за такое непослушание. Три дня молитвы, на хлебе и воде, в уединённой келье…