Глава 9. Месть дракона
26 июля 2017 г., 01:04
Примечание от автора: пришлось добавить предупреждение «гуро», поскольку имеется описание некоторых не совсем приятных вещей. Дракон разбушевался…:)), а он еще тот «отморозок».
***
Джованни со скорбным криком рухнул на колени перед инквизитором. Три дня доведут Гийома до смерти! Под неусыпным и заботливым взором брата Беренгария. — Я согласен на любое наказание, но умоляю об отсрочке! Пока Гийом не встанет с постели! — Но у нас же есть лекарь, брат Беренгарий. Он присмотрит! — Святой отец, умоляю, — по лицу Джованни потекли слёзы, — у Гийома приказ: всё время находиться рядом со мной. Не доводите до греха. Он же очень слаб, но встанет с ложа и будет сидеть под дверью моей темницы… — Хм, — отец Бернард был в замешательстве. — И как же мне убедить аббата? Мысли Джованни лихорадочно метались в поисках оправдания: — Всего на три дня! Но лучше на седмицу. Гийом де Шарне очень богатый и знатный рыцарь, дайте ему получить исцеление в стенах вашего монастыря, его семья, господин де Мезьер, сам король Филипп — будут очень благодарны. Моя жизнь ничего не стоит, но его… — Ладно, я поговорю с настоятелем, — согласился инквизитор, — но только об отсрочке. А ты за это время будешь следовать послушанию и не давать повода тебя в чём-то упрекнуть! — Да, святой отец! — Джованни с жаром кинулся целовать его руку. — Спасибо, святой отец! Я буду очень осторожен. Отец-настоятель проявил неслыханную милость: дал седмицу на выздоровление Гийома. Юноше также пришлось поваляться у него в ногах, вымаливая прощение и щедро рассыпая обещания в послушании. В лечебницу он вернулся уже в невменяемом состоянии, с опухшими от слёз глазами и жестким, царапающим комком обиды в горле. «Господи, где же твоя справедливость?» — вопрошал он, переступая босыми ногами на холодном полу, пока очищал обувь и плащ от присохшей грязи, стирал скапулярий и рясу. Невольные слёзы продолжали катиться по щекам, он их смахивал тыльной стороной ладони, пока сил и на это не осталось. Впереди предстояла ещё одна бессонная ночь. Хорошо хоть, брата Беренгария не пришлось упрашивать дважды, когда Джованни заявил, что, велением «самого» настоятеля, теперь он будет приносить еду из трапезной больному и его другу. И жить они будут следующую неделю у него в лечебнице. Гийом же, услышав о наказании, с сожалением покачал головой: его письмо не успеет дойти до де Мезьера. — Я тут поразмыслил, — нормандец поморщился от боли, когда Джованни начал разматывать бинты, чтобы сменить повязку, — не хочу заранее пугать, но если первое покушение не удалось, то эти люди обязательно попробуют ещё раз. Прошлая ночь дала им время решить, что делать дальше. Они за нами следили в этих стенах, но не знали, как застать врасплох. Можно было и на заднем дворе нас подкараулить, но им что-то мешало. Но как они узнали, что мы выйдем за ворота? — Отец Бернард сказал это прилюдно, в скриптории. Кто-то мог слышать. Аббат знал. — А это значит, что кто-то из братии держит с ними связь. Аббат — вряд ли. Это же он сегодня решил заточить тебя в келью, но потом смилостивился. Теперь же все знают, что ты останешься на эту ночь в лечебнице. От келий она далеко, на кухне ночью тоже никого нет. Никто не услышит, если перелезть через стену монастыря… — Не пугай меня! — взвился Джованни. — Ты ранен, а у меня нет оружия. А твой кинжал я принести уже не смогу — у меня вся одежда сушится. Если аббат увидит меня в одной камизе… — Тогда возьми ножи у брата Беренгария, пусть у нас что-то будет! И ставни, — Гийом внимательно оглядел окна, — нужно не только запереть изнутри, но и запоры завязать, чтобы не смогли открыть. Если будут лезть в окна, то ножом достать легче, у тебя будет преимущество. — А дверь? — Здесь две двери, открыть обе будет тяжело. Пускай брат Беренгарий запрёт их покрепче на ключ. Нам бы еще чего придвинуть изнутри… Ух, щиплет! — Дверь открывается в другую сторону! — Джованни подул на то место, которое только что обработал настоем из листьев подорожника, крапивы и корня мыльнянки, замешанным на дистилляте. — Хорошо заживает, на спине уже почти не мокнет. С рукой твоей будет дольше, плечо болеть будет, но как рана затянется немного… дня через два… начнём мышцы в порядок приводить… — Ты меня не слушал? Или себе зубы заговариваешь? — недовольно заворчал Гийом. — Себе! — искренне откликнулся Джованни и вздохнул. — Не хочу даже думать. — Но подчиниться пришлось, выполнив все указания. Еще солнце не успело исчезнуть за крышами домов, а юноша уже обессиленно опустился на соседнее ложе и закрыл глаза. Грёзы были приятными. Он лежал, раскинувшись на спине, на зелёном лугу, среди цветущих трав. Солнце сначала немилосердно било в глаза своим ярким белым светом, но потом над ним склонился Михаэлис. Придерживая его кончиками пальцев за абрис лица, обласкал вожделеющим взглядом серо-синих глаз, от которого можно было расплавиться подобно воску в жарком пламени свечи. — Поцелуй меня! — попросил Джованни и почувствовал сладость мёда на своих устах, словно сжали его губы упругую мякоть спелой виноградной лозы, которой он утолял свою жажду в далёком солнечном Сериньяне, и подался вперёд всем телом, закидывая руки за голову и вытягиваясь в струну до дрожи в мышцах. И будто губы Михаэлиса скользят по его груди, а над головой хрустальной чистоты небеса вбирают в себя его радостный вздох. Но внезапно небо хмурится, налетает пыльный ветер, крупные капли дождя барабанят по лбу, выдирая из сладостной неги. — Джованни, проснись! Да проснись же ты! Комната погружена в кромешную темноту, ставни на окне напротив дрожат под ударами, а потом… О ужас, озаряются светом извне, переливаясь тенями, прыгающими в разные стороны! — И здесь заперто, — слышится незнакомый голос за стенами комнаты, — не открыть. Джованни поворачивает голову и видит расширенные от напряжения зрачки Гийома, замершего на соседней кровати. — Бери нож и встань в простенке, ударишь в спину, если кто будет лезть, — голос нормандца был тихим и больше пугал, чем призывал к действию. — Ну же! Юноша тихо соскользнул с кровати и прижался спиной к холодной стене. Его трясло от возбуждения: уже не первый раз он идёт так близко, рука об руку, со смертью. «Рука не должна дрожать, если намереваешься сделать разрез. Ну, вдох-выдох!» Спокойный голос Михаэлиса, прозвучавший внутри него, остудил кровь, растягивая время ожидания на длинные часы. — Пошли через дверь, — скомандовал кто-то снизу, и свет заметался, исчезая. — Теперь перемещайся! — Гийом продолжал руководить его действиями. — Их двое. Воткнёшь нож в спину первому, потом сразу беги ко мне. И сними камизу: слишком ярко светишься. — Я их своей наготой сразу не напугаю? — Джованни почему-то развеселился, поскольку член его, распаленный ярким сном, еще стоял как каменный, не желая успокаиваться. — Прекрати истерить, — зашипел нормандец, — к тебе сейчас гости не как к шлюхе пожаловали! Ещё… Внешняя дверь отворилась, дрогнув под ударами топора и жалобно заскрипела петлями. Свет появился под второй дверью, которая была более массивной, да и еще заклёпана железом. На нее обрушился удар, потом ещё один. Острое лезвие пробивало себе путь вперёд, и даже крепкое дерево дрогнуло, разломилось, впуская внутрь тонкий луч света. — Почти пробили… черт, топор застрял. Ох! Послышался сдавленный вскрик, свет метнулся в сторону. Звук падения тела, потом ругань, звон железа, будто кто-то устроил поединок, громкий вздох, мерные удары чего-то обо что-то, будто на столе брата Беренгария разделывали тушу быка, много других непонятных звуков. Шаги по направлению к двери в лечебницу. И внезапно воцарилась тишина. Звенящая тишина, нарушаемая лишь пением цикад в монастырском саду. Джованни двинулся и прижал ухо, прислушиваясь. За дверью кто-то стоял и дышал, и сердце его частило глухо. Дыхание… Мокрая ладонь Джованни сорвалась и с лёгким шелестом поехала вниз, а с той стороны, напротив, в то место опустилась чужая ладонь. Дыхание… Звук его пробивался сквозь толщу уже порядком истерзанного дерева тёплой и знакомой волной. Не чужое… — Михаэлис… — чуть слышный возглас вырвался из глубины груди, оторвавшись от сердца. — Моё сокровище… — Amore mio! — Джованни распластался телом, вжимаясь в твердую поверхность, но для него она будто не существовала, невидимыми объятиями он прижимал к себе душу того, кто стоял за дверью, скользя по ней поцелуями. — Моя роза… Ничего не бойся… — зашептал палач. — Больше никто тебя не потревожит, обещаю! — Михаэлис… — сознание юноши уплывало, купаясь в лучах яркого света. Света, которым была его любовь. — Потерпи еще немного, и я увезу тебя с собой в Агд! Клянусь! Так и будет, — он продолжал что-то говорить, но Джованни его не услышал: рухнул на пол без сознания, истратив все свои душевные силы. — Джованни! — громкий призыв Гийома вторгся в его грёзы. Он пошевелился: перед глазами была чернота. — Джованни, да очнись же, наконец! — Ай, — он саданул локтем по двери, не понимая, как оказался на полу, и с сожалением почувствовал внутренним взором, что за дверью уже никого нет. Точнее есть — два мёртвых и обезображенных тела: то, что разъяренный дракон здорово навеселился, как в Совьяне, Джованни не сомневался, но боялся даже взглянуть в замочную скважину или в щель внизу, в которые струился тусклый свет мерцающей лампады. «Какая несправедливость, что нет ключа!» — Джованни! Я сейчас встану, если ты сам ко мне не подойдёшь! — и, чтобы не быть голословным, Гийом заскрипел кроватью. — Нет! Я сейчас… ноги не держат, — он привстал на четвереньки, голова кружилась, угрожая опять завалить его набок, к горлу подступала тошнота. — Сейчас доползу… Он поймал в темноте руку Гийома и прижался к ней щекой: — Ты всё слышал? — Да, — прошептал он. — Не плачь. Я не знаю, что задумал твой палач из Агда, но он нас спас. — Меня аббат не помилует, когда увидит, как он это сделал! — Он их что — расчленил? — Не знаю, но руки точно пообрубал. — Ладно… суровый он у тебя… — задумчиво произнёс Гийом, — что-нибудь придумаем. Ложись спать.***
На следующее утро Джованни удалось отсветить своей голой задницей всей монастырской братии, пока в лечебницу не явился сам отец-настоятель. Он аж весь трясся от ярости, пока брат Беренгарий пытался добудиться юношу и путано оправдывался, что это какое-то дьявольское наваждение, погрузившее всех в глубокий сон. А Гийом ему подыграл. В царстве брата Беренгария в ту ночь разгулялась вся нечистая сила, перепутав его с каким-то жарким местом в Аду, а когда исчезла, то еще и прихватила с собой пару бутылей с «чудодейственным дистиллятом». На Джованни, только открывшего глаза, накинули одеяло, призвав «прикрыть срам» и выйти из комнаты, чтобы дать ответ, что же тут ночью творилось? Он только успел высунуть нос наружу, как его чуть не стошнило. Пахло как в лавке мясника: свежеразделанной свиной тушей, когда из нее вынимают кишки и выцеживают кровь, чтобы приготовить потом колбаски. На столе, щедро залитом этой самой кровью, лежал труп мужчины с развороченным нутром, без кистей рук и детородного органа, в котором юноша сразу признал того стрелка, что встретил их на улице. Он поднял светившиеся невинностью глаза на аббата, махнул ресницами и уверенно поклялся, что первый раз видит этого человека. Второй стрелок был пришпилен своим же мечом к деревянной опоре стены и выглядел слишком празднично: с кишками, намотанными на шею. Тут уже Джованни совсем уверенно поклялся, что не знает его и осенил себя крестным знамением. Получилось даже слишком жутковато, поскольку меч не выдержал веса тела, и труп рухнул прямо им под ноги, разбрызгивая во все стороны уже успевшую застыть кровь из той лужи, что натекла под ним. Вокруг все кричали и охали, а Джованни, находясь в каком-то странном оцепенении, размышлял, зачем дракону понадобились отрезанные органы, которые он, по всей видимости, утащил с собой. Его «спас» брат Беренгарий, утянув обратно в комнату с кроватями, причитая как-то зловеще: «Бедняжка, я тебя сейчас вылечу!». То, что он прихватил с собой очередную бутыль дистиллята, не укрылось от внимательного и уже более чем осознанного взора Джованни.
