Ученик палача-2

      Джованни привёл отца Бернарда в комнату, где он разбирал архив:       — Я понимаю ваше удивление, святой отец, потому что вот здесь, — он указал на «свежие» тома свидетельских показаний, которые собрал сам инквизитор за последние три года своего пребывания в Тулузе, — в случае с братьями Отье, ничего нет. Но вот здесь, — он протянул руку к уложенным на полки рукописям, с которыми успел управиться, — и здесь, — на полу ещё высились стопы из бегло просмотренных дел, когда Джованни, впервые наткнувшись глазами на суммы и, вспомнив давний разговор стражника с Михаэлисом, начал открывать первые попавшиеся и читать.       — В ваших записях, — он развязал тесьму на деревянном переплёте и по сделанной закладке нашел нужный лист: — «Пётр отдал три золотых турнозы [1] за то, что они проживали в доме свидетеля». Потом «дали денег свидетелю и его супруге за хлеб и вино», дали за пшеницу и за то, что принимали в этом доме гостей, десять золотых турнозов, давали деньги — шесть денариев, иногда двенадцать. Дарили подарки — бусы, гребни, ножи… Покупали книги… Всегда «давали», но ничего не брали взамен! А теперь посмотрите на те документы, что собрали Ваши предшественники…       Джованни взял со стола лист с записями:       — Я тут кое-что отметил: о том, что кто-либо из родственников или сам умирающий оплатил совершение обряда «утешения», говорится во многих свидетельствах. Скорее всего, больные и умирающие люди давали столько, сколько могли дать они или собрать их родственники. Сто солидов тулузских, четыреста золотых турнозов, триста солидов тулузских, пятьсот солидов Монпелье — это же огромные деньги! — Глаза Джованни горели, а щеки раскраснелись от волнения. — Некий Понций дал еще за этот обряд каждому «совершенному» по верхней тунике из грубого полотна. Еще один больной человек перед смертью сообщил свидетелю, что у него есть пятьсот солидов после раздела имущества с братом, и он дает сто солидов на дела милосердия, сыновьям и на погребение, и четыреста — «добрым людям».       Отец Бернард молчал, изумлённый открытиями, что сделал его невольный послушник, прикидывая в уме, что ему теперь делать со всеми этими счетами. Писать в Авиньон?       — Есть и меньшие суммы, — продолжал Джованни, — тридцать солидов тулузских, пятьдесят, шестьдесят… Описан случай, когда с больного человека, который просил привести «совершенного», требовали, чтобы он дал «совершенному» сто солидов тулузских за обряд, но он отказался, и его родственники отдали бедным за его душу тридцать белых камиз, каждая по цене пятнадцати солидов.       А историю некоего Бернарда Хугониса я вообще читал как увлекательнейший роман, достойный пера Гийома Аквитанского, как сказал бы один мой знакомый менестрель Антуан Марсельский! Этот Бернард был доверенным человеком. Так, он получил от некоего Гийома Фабри деньги — около трехсот солидов, спрятанных в двух хлебах. Как ему показалось, это были турнозы, и он их отнес к себе домой, где были «совершенные», и отдал им. И он считает, что они отправились с этими деньгами в Ломбардию. А в следующий раз «совершенные» передали ему мешочек с двадцатью солидами за труды, поскольку не первый раз он приносил такие деньги, спрятанные в хлебе: по триста солидов от Раймундо Тирагона, Арнальда из Санкто Лауретино и Гальярда из Луганно. Он же и хранил деньги, когда «совершенные» путешествовали по другим городам и деревням, и собирал от других. Монеты были разные: стерлинги, морабатины и золотые динарии, поэтому он еще и промышлял ростовщичеством, а также из принесённых денег получал «за труды». И такой он был не один!       А брат некоего «совершенного» Стефано Донато, рассказал инквизитору, что по просьбе своего брата просил двести солидов тулузских, которые задолжал некий Бекс из Рокавиллы, но сын этого Бекса отдал золотое кольцо в счет уплаты долга. Еще брат его, Стефан, передал сто ливров для торговли и впоследствии получил половину от прибыли. Он же рассказал об одном случае: когда инквизитор Петр Тулузский поймал Раймона Санчи, диакона их еретической секты, с товарищами в доме в Авиньоне и нашел там не только книги, но и деньги — тысячу солидов тулузских.       Джованни, переводя дух, торжествующе присел на табурет и уставился на побелевшего отца Бернарда.       — Сын мой, — наконец выдавил из себя инквизитор, осторожно вынимая из рук юноши исписанный лист, — на этом твоё послушание закончилось. Возвращайся обратно в лечебницу. Утром третьего дня придёшь отбывать наказание отца-настоятеля. — Джованни было поднялся, — нет, стой! Поклянись на распятии, что не вымолвишь больше ни слова о том, что сегодня узнал.       — Святой отец, — Джованни вымученно улыбнулся, — как я вам поклянусь, если я отлучённый? Зачем вы меня на преступление склоняете?       Инквизитор недовольно поджал губы, но ничего не ответил, только проводил тяжелым взглядом.

***

      Когда дверь кельи за ним надёжно закрылась, Джованни почувствовал себя неуютно, будто вновь попал в каземат тюрьмы Агда: то же узкое решетчатое окно над потолком, отверстие в двери, через которое ему теперь будут передавать пищу, каменные стены, подавляющие волю, глиняный кувшин для справления нужды и охапка свежей соломы, на которой, как предполагалось, он проведёт три дня в размышлениях о душе. Так, по крайней мере, сказал аббат, закрывая дверь на ключ, который потом забрал с собой.       — Это единственный ключ? — осведомился Гийом, который теперь, как верный страж, намеревался незримо обретаться рядом, но не мешать молитвенному сосредоточению наказанного.       — Не извольте сомневаться, господин де Шарне! — ответствовал настоятель. — И он в надёжных руках. Поэтому ничего с вашим другом не случится, можете проверять после утрени, когда будут приносить еду.       Их шаги стихли наверху каменной лестницы. Джованни сел на солому, подложив под себя плащ, солнце припекало плиты двора, и в его тюрьме становилось душно. Он оперся спиной о стену и прикрыл глаза. За три последующих дня юноша перебрал все свои воспоминания, что вернулись, подобно черному облаку, и было в них слишком мало счастливых и радостных просветов. Подпитываемый скудным хлебом, Джованни ощущал, как силы по капле оставляют его день за днём. К вечеру же последнего дня хотелось просто лежать, пребывая в сладостных грёзах о возвращении в Агд, это хоть как-то перебивало призывы отощавшего желудка и тупые спазмы боли, сжимающей голову, будто тесным калем.       Чьи-то руки облапали его ягодицы, кто-то зажал нос, не давая вздохнуть, Джованни открыл рот и в него сразу же был воткнут кляп. Он попытался вывернуться, но один из насильников сел ему на плечи, удерживая руки за спиной, и начал спутывать их верёвкой. Второй в это время воткнулся коленом между ног и не давал сдвинуть их вместе, задрал рясу на спину, обнажая ягодицы, которые сразу же принялся мять, вдавливая пальцы в кольцо ануса. Юноша извивался, гневно рычал, теряя последние силы. В сознании же полыхали своими яркими красками воспоминания об изнасиловании в Агде. Тогда его мучители действовали так же сноровисто. Тот, что сидел позади, задрал связанные руки вверх, выворачивая в плечах до пронзительной боли. Еще одна привычная боль разорвала нутро Джованни, насильник впихивался в него, стараясь продраться через судорожно стиснутые ягодицы.       — Расслабься! — раздалось злобное шипение над ухом, и ему опять зажали нос, не давая дышать.       «Лучше сдохну!» — лёгкие готовы были взорваться.       Сквозь поток слез Джованни увидел, что света в келье прибавилось.       — А ну слезь с него! — раздался гневный окрик, и он почувствовал, что крепкие тиски, сдерживающие его движения, разомкнулись. Он судорожно пытался отдышаться. Поднял голову и уставился на открытую дверь: там замершей от изумления толпой сгрудились Гийом, брат Беренгарий, отец Бернард, настоятель и кое-кто из братии. Двое насильников же, оправив рясы, уже стояли рядком на коленях, склонив головы.       И тут Джованни затрясло, прямо как тогда, когда он углядел кровавую надпись «еретик». Хлюп. Кровавый ошмёток вывалился из развороченного нутра и упал в лужу тёмной крови. Сознание помутилось, рассыпаясь во мраке мириадами сверкающих искр. Кто-то одёрнул его рясу, распутал верёвки. Потом сильные руки обхватили его за плечи и повели по тёмному коридору, подняли по лестнице, выводя на широкий двор, в прохладную и черную ночь.       — Если слух об этом случае дойдёт до короля… — услышал он тихий, но полный ярости голос Гийома позади себя. Джованни посадили на скамью, приложили к губам кувшин с вином. Внутри всё скрутило и его вырвало желчью.       — Поесть бы ему лучше дали…       — У меня есть такой чудодейственный дистиллят…       Джованни опять вывернуло, и он прохрипел:       — Воды!       — Чем я мог бы содействовать, чтобы укоротить память об этом несчастье? — раздался голос аббата, пробившийся сквозь толщу чего-то вязкого, будто черная липкая грязь, окутывающего голову юноши.       — У меня будет к Вам одно предложение, — ответил господин де Шарне уже спокойным тоном, — пойдёмте к Вам в келью и всё обсудим.

***

      Будто повторялось всё: кто-то пытался его накормить. Джованни приоткрыл глаза и позволил Гийому влить в себя ложку жидкого супа. Потом еще одну, но голод так и не отступил. Нормандец с нежностью погладил его по щеке:       — Наконец-то очнулся! Теперь всё у тебя будет хорошо, обещаю! Вот только на ноги становись поскорее.       — Как ты узнал? — с памятью у Джованни теперь всё было в порядке, и ничто не являло чёрного омута, как раньше. Он прекрасно помнил, что его пытались изнасиловать два монаха.       — Брат Беренгарий опять хлебнул своего дистиллята и сказал, что я полный дурак, раз сижу у него в лечебнице, а не под твоей дверью. А когда я спросил: «Почему?» — он ответил, что келья для наказания виновных — единственное место во всём монастыре, где никто ничего не услышит, и там можно творить всякие непотребные дела, чем братия иногда и занимается. По крайней мере, порванный по неосторожности зад он уже лечил не раз. Я очень удивился, ведь отец-настоятель сказал, что ключ у него! Тогда брат Беренгарий расхохотался прямо мне в лицо и заявил: «Неужели ты думаешь, что никто до сих пор не сходил к кузнецу и не понаделал таких же ключей!».       — Чувствую себя всё равно плохо, хоть и не сильно пострадал… Гийом, ну почему, когда меня насилуют, я запоминаю такие мгновения слишком ярко, а потом возвращаюсь и возвращаюсь к ним вновь? — Джованни сжал его ладонь, требуя ответа.       — Хм, — пожал плечами нормандец, — я не лекарь! Значит, Господь хочет тебе постоянно что-то внушить, а ты сопротивляешься. Не можешь смирить обиду, простить… Сходи к отцу Бернарду!

***

      К инквизитору Джованни отправился только на следующий день, когда, встав утром с постели, понял, что окреп: голова не кружится и ноги держат тело, не трясутся и не немеют.       Отец Бернард сидел за столом, повернувшись к двери своей кельи, строгий и прямой как палка. Он даже не удостоил своим привычным жестом — не указал присесть на табурет.       — Подойди ко мне! — Джованни нерешительно приблизился и встал напротив, недоумённо решая про себя, зачем вновь понадобился святому отцу: он же понёс своё наказание. — Мы говорили с отцом-настоятелем о твоей душе. Он настаивает, что нужно о ней позаботиться, однако я, наблюдая за твоим поведением и в молении обращаясь к Господу нашему, не почувствовал и не увидел ответных знаков…       — Вы говорите, знаки? — Джованни протянул к нему ладони и показал шрамы. Его переполнило чувство горького разочарования, ведь слабая надежда на прощение еще теплилась в сердце. — Взгляните, не об этих ли стигматах вы говорите, святой отец? Разве сделано это по воле Его? Или кто-то по своей безумной воле приказал сотворить со мной то, что сделали палачи с Сыном? Но я твердо знаю, что умер и воскрес, чтобы напомнить слугам Его, что за несправедливость была явлена миру. Я простил своих палачей, но теперь смиренно жду, когда будет исправлено то, что в соблазне греха было начертано для моей души. И ежедневно я в молитвах своих прошу о спасении не только своей души, но и тех, кто был также безвинно осуждён и о душах судей, ибо ведали они, что творили, закрыв свои сердца для гласа Божьего.       Я благодарен тем, кто, несмотря на все запреты, поддерживал меня, уверовав в высшую справедливость. Сколько раз меня могли схватить и исполнить то, что было предписано судом?       — Считаешь, что через тебя Господь должен сотворить справедливость?       — Нет, — Джованни покачал головой, — я надеюсь на вас, поскольку вижу, что через вас, святой отец, творится Его воля, и будьте ко мне справедливым! Если в ваших силах вернуть мне то, что я желаю страстно, помогите мне!       — Садись, — коротко бросил отец Бернард и уступил ему своё место. — Бери перо и пиши: Universis Christi fidelibus presents litteras inspecturis, брат Бернардо Гвидонис ордена братьев проповедников, инквизитор heretice pravitatis в королевстве Франция, уполномоченный Святым престолом, действуя по воле Господа Иисуса Христа… в отношении Джованни Мональдески, гражданина Урбеветери… свидетельствую о его исправлении от еретических заблуждений… снимаю отлучение и возвращаю в лоно матери церкви… написано в городе Тулузе… в год… в день…       Отец Бернард внимательно перечитал манускрипт, потом приложил к нему свою печать:       — Теперь перепиши ещё два раза, одно тебе, второе свидетельство будет отправлено в Агд, а третье останется здесь, в Тулузе.       Руки Джованни тряслись от волнения, он сжимал зубы и заставлял себя сдерживаться, но никак не мог остановить слезы, катящиеся по щекам.       — Не благодари, — недовольно проговорил за его спиной отец Бернард, — потому что если ты ещё раз попадёшься в ереси, то взойдёшь на костёр как «повторно впавший в ересь». А мне будет стыдно, что доверился тебе. Теперь же, когда отлучение с тебя снято, ты поклянёшься мне на распятии, что никому не расскажешь о том, что прочитал в старых свидетельствах.       Оглушенный свалившимся на него счастьем, Джованни поспешил уйти подальше от келий братии, дошел до конца сада, оглядел с сожалением узкий двор, где они проводили с Гийомом по два часа в день. И внезапно заснул, привалившись к дереву. Неизвестно, сколько длились грёзы, но очнулся он от того, что его трясли за плечо.       — Эй, тебе просили передать! — Джованни повернул голову, рядом стоял юный оборванец, из тех, что можно встретить на рыночных площадях, ловко подрезающих чужие кошельки. Он кинул ему в руки узкую дощечку, на которой было начертано единственное слово.       — Кто просил? — но мальчишка припустился бежать и исчез, легко перемахнув через монастырскую стену, только потом подошел к калитке заднего двора и помахал оттуда рукой, указывая место встречи.       Vespere, что на латыни означало «вечером», а значит, предназначалось для глаз обоих, поэтому Джованни сразу показал надпись Гийому.

***

      Они стояли посреди двора в отведенное им время, пока братия совершала вечернюю молитву, и ждали. Наконец в проёме двери появился Михаэлис. Красивый, широко улыбающийся, сверкающий чистотой щек. От него шла горячая невидимая волна, заставившая дрожать тело и отнявшая силу у ног.       — Гийом, дай мне время! — попросил Джованни, и нормандец отошел назад на несколько шагов, продолжая настороженно наблюдать.       Джованни прижался к решетке, ловя знакомые до боли губы, обхватывая любимого за шею, ощущая объятия сильных рук на спине, вжимающих и зажигающих неистово, будто пламя прикоснулось к сухой ветке. Они целовались в умопомрачении, не в силах произнести и слова, пока Михаэлис, усилием воли не заставил себя слегка отстраниться:       — Я люблю тебя, Жан! К чёрту договор! Ты мне нужен как вода, как воздух, без чего я жить не могу.       — Михаэлис… — лишь смог прошептать Джованни, и слёзы брызнули из его глаз.       — Послушай меня, — он до боли сжал пальцами его бедра, заставляя прийти в себя. — Стражу этому скажешь, — Михаэлис кивнул в сторону Гийома, — чтобы послал весть де Мезьеру: золото у меня, Тренкавель тоже. Хочет обмен — пусть везёт тебя в Лаграс.       Глаза Джованни широко распахнулись, он не верил своим ушам:       — Как?       — Петра помнишь, которого ты вылечил? Он настолько тебе благодарен, что часто вспоминает. И ещё у него много интересных знакомых. Этот Тренкавель долго метался, как загнанный в силки заяц, пока разбойничье отребье всего Лангедока его ловило. Но теперь он в надёжном месте и красиво поёт. И главное: пусть де Мезьер привезёт королевскую грамоту, дающую нам с тобой полное прощение и помилование. Без этой грамоты никакого обмена не будет.       Тишину предночного часа разорвал звон церковного колокола, известившего об окончании службы.       — Знаю, что вам пора…       — С меня сняли отлучение, Михаэлис. Вот, — Джованни протянул ему свернутый в свиток пергамент, хранивший тепло его тела, — возьми! У тебя он будет сохраннее…       — Люблю тебя! Слышишь? Люблю! — улыбался Михаэлис, светясь от счастья и накрывая рот Джованни своими губами, вбирая в себя его ответное: «Люблю!».