Глава 10. Седмица послушания
27 июля 2017 г., 22:38
— Да что же вы так волнуетесь, святой отец? — Джованни сидел, развалившись на неудобном табурете, а отец Бернард метался по своей маленькой келье подобно тигру в клетке. — На мне одежда, скапу… как его… скапулярий. Чистый. И капюшон… — он демонстративно потянул ткань вниз, пряча лицо, а потом опять поддёрнул вверх. — Кровь я всю замыл… если в этом дело…
Отец Бернард застыл, раскинув руки в стороны и беззвучно взмолился к Небесам даровать ему терпение.
— Мы, — Джованни ткнул себя кулаком в грудь, — спали. И бесов этих… распро… клятых… не видели! — он соскользнул вниз. Сидеть на полу показалось удобнее. Отец Бернард оглянулся на звук упавшего тела и опять воззвал к кому-то наверху, а потом подскочил к юноше и с силой вернул на место, удерживая за рясу.
— Не видели? Как же! — инквизитор попытался уловить в расслабленно-мутном взгляде проблеск сознания, кривясь от резкого запаха, коим благоухал Джованни. — Я видел, что вы затворы на окнах верёвками перевязали и двери заперли, значит, ждали гостей! Вот вжарить бы вам всем плетей, быстро бы начали отвечать!
— Опять на дыбу? — заунывно осведомился юноша и замотал головой. — Не хочу!
— А я могу! — отец Бернард уже не помнил того случая, когда был бы настолько рассержен.
— Насиловать сами будете? — зловеще хихикнул ему в лицо Джованни. — Или палача позовёте… с помощником?
Дверь кельи неожиданно отворилась и втолкнулся брат Беренгарий:
— Простите, святой отец, — он бухнулся перед инквизитором на колени, — не рассчитал с целебным отваром. Этот юноша сейчас сам не знает, о чём говорит!
Отец Бернард, нервно сглотнул слюну и шумно выдохнул, осознав, что в его келье становится слишком душно, и этот дурманящий запах, которым постоянно несло от лекаря, наступает, поглощая его самого:
— Значит, это ты, брат, юные души портишь? Что значит — не рассчитал? Да я сейчас кузнеца пришлю, чтобы он дверь твою греховодную замками увесил. И открывать её будешь, испросив аббата.
— Простите! Помилуйте, святой отец! — Брат Беренгарий распростёрся ниц и заскулил: — Я же для своих болящих стараюсь! Не губите!
— Так, — отец Бернард взял себя в руки, — сколько времени тебе понадобится, чтобы вот он… — указующий перст упёрся в расслабленно сидящего Джованни, — пришел в себя?
Брат Беренгарий оценивающе прикинул, следуя взором и всем своим телом за перстом:
— После дневной трапезы будет свеж, как майская роза…
— Не сомневаюсь в тебе, брат мой, — успокоено подхватил инквизитор.
— …и готов к употреблению… Только кузнеца не зовите!
Но первым делом брат Беренгарий занялся сокрытием своего запаса дистиллята, утаскивая его куда-то вглубь сада. Джованни отдыхал на скамье у входа, мрачно поглядывая на неубранные лужи крови, раздраженный только постоянным мельтешением монаха перед своими глазами. Обильно накормленный завтраком Гийом, по всей видимости, спал, а Джованни сегодня удалось утянуть всего лишь булку из рук проходящего мимо брата Беренгария, поскольку инквизитор срочно позвал его под свои грозные очи, прислав послушника.
***
Все последующие шесть дней до наступления времени наказания Джованни старался вести себя благоразумно, не попадаясь лишний раз под грозные очи аббата. Но внимания отца Бернарда избежать не удалось. Методы брата Беренгария по избавлению от дистиллята были просты: перед временем трапезы он растолкал спящего Джованни и отвёл на кухню, пару раз макнул головой в ведро с холодной водой, пообещав, что если тот сам не возьмет себя в руки, то купание целиком в холодной ванне будет обеспечено. Потом юноша поел, и стало легче. По крайней мере, инквизитор уже смотрел на него более спокойным взглядом, а потом попросил последовать в комнату с архивом и, обведя рукой пустые полки, дал задание разобрать все документы по катарской ереси, которые лежали сложенными на полу, лист к листу. А значит, увлекательным чтением Джованни был обеспечен на все последующие дни с утра до позднего вечера. А потом ещё полночи в тот злополучный день он трудился в лечебнице и отмывал кровь.***
Гийом быстро шел на поправку, но правой рукой шевелить было трудно, поэтому писать важное письмо в Париж посадил Джованни. — Ты уверен, — вяло потянул юноша, пристроившись на табурет рядом с лежанкой, — что мне не следует знать каких-либо тайн, что ты сейчас перенесёшь на кончик пера? Ты же обо мне будешь говорить… — Я об этом подумал, — нормандец улыбнулся. Он уже вполне мог сидеть, опираясь спиной на мягкую подушку, а завтра — встать и начать восстанавливать силы в теле, занявшись его упражнением. — Только мы напишем письмо не от моего имени, а от твоего, чтобы Готье не сорвался от своих дел, узрев чужой почерк. — И что же мне ему рассказать о нашем чудесном спасении? — Всю правду, и о палаче из Агда тоже. И о трупах, и то, как он с ними поступил. — Зачем? — изумился Джованни, а потом, догадавшись, смерил Гийома взглядом, полным упрёка. — Боишься, если Михаэлис прознает, что господин де Мезьер изволил перепутать меня со шлюхой, а потом еще и плетьми побил, причинив страдания моей драгоценной заднице, то вырежет ему сердце? И скормит мне? Или вырежет сердце тебе [1]? Не переживай! — Тогда… — Гийом подвинулся к нему ближе и положил руку на колено, — объясни… — У нас договор, — Джованни решился на откровенность, — поэтому и ревностью друг друга не изводим. — А почему тогда в любви друг другу клянётесь? — удивился Гийом. — Ему нравится меня трахать, мне нравится, как он меня трахает… — На эти слова разум откликнулся томительными и приятными до дрожи воспоминаниями: как напрягается тело его, влажное и горячее, глаза застилает пот, льющийся потоком со лба, дыхание рвется, и стон срывается на хриплый вскрик, но все мольбы уже исчерпаны и силы на исходе, кажется, что возбуждение переполняет, готовое разорвать тело, подобно извергающемуся вулкану, но Михаэлис продолжает пытать его нутро резкими толчками и немилосердно подводит к следующей черте. Сжимающие бедра пальцы соскальзывают и хватаются за мокрую верёвку, стягивающую и впивающуюся в предплечья, но не могут удержаться и на ней, приводя палача в ещё больший восторг, и он даёт долгожданную свободу, позволяя излиться, а сам довершает своё наслаждение, сжимая трепещущее тело своего любовника в объятиях. И всегда, развязав путы, доводит до постели, где укутывает в тёплое одеяло или простыню, продолжает целовать, пока Джованни не погружается в сон. Именно за это подведение к той грани, где начинается безумие, и за мучительное послевкусие приятной истомы, предваряющее растворение в мире грёз, он и готов терпеть всю грубость прелюдии, приправленной пряностями, так волнующими Михаэлиса: связыванием, шлепками, ударами плетью, растягивание пальцами. Но никогда эти утонченные игры не несут в себе жестокость, поэтому подкреплены полным доверием и соблюдением договора, заключенного в Совьяне. Но было и еще нечто, что волновало душу: нежные слова, сплетение взглядов, случайные касания, которые ударяли словно молнии, страстные поцелуи в тёмных коридорах тюрьмы, мимоходом, пока никто не видит, прикосновения тёплых рук, ласкающих плечи или живот, стоит только остановиться у окна, зацепив взором ускользающее зимнее солнце. — …И я люблю его. Всё время о нём думаю. И мне даже приятно осознавать, что он может выпустить наружу кишки любому, кто будет угрожать моей жизни! — Он тоже тебя любит… — медленно растягивая слова произнёс Гийом. Джованни бросил на него недоверчивый взгляд и нахмурился. — Я слышал! — Да что ты слышал? — с горечью в голосе вопросил юноша. — Признания двух любовников… Давай вернёмся к письму! — Я слышал его голос за дверью. После того как ты упал. Он тебя любит, поверь мне! Джованни отнёс запечатанное воском письмо, к которому Гийом приложил свой перстень, в дом господина санта Камела, отдав лично в руки хозяину. А за своё отсутствие опять получил порцию упрёков от отца Бернарда. «Со мной ничего не случится, — ответствовал юноша, — господин де Шарне мне разрешил». И вправду, когда он спросил Гийома, вручающего письмо, не боится ли он, что пленник сбежит, нормандец, широко улыбаясь, разуверил его: «Не бросит же он своего раненого друга на попечительство брата Беренгария!». Это объяснение было весомым.***
Просидев три дня над рукописями свидетельств, Джованни понял, что рассудок его скоро помутится. Он не знал, как избавиться от этих монотонно-повторяемых и бессмысленных формул: «adoravit dictos hereticos secundum ritum eorum», flexis genibus coram eis, Benedicte, audivit predicationes eorum vel comedit, bibit, participavit cum eosdem [2], consolamentum…». Поэтому решился предстать перед отцом Бернардом со словами, что «он проклятых еретиков сильно осуждает, но ничего не понимает в их речах», а посему продолжать такую работу больше не сможет, не навлекая на себя гнев святого отца инквизитора в нерадивом выполнении послушания. Его слова обрадовали отца Бернарда, поскольку внимательный слушатель для его обличающих проповедей пришел сам [3]. — Манихеи, — торжественно провозгласил отец Бернард, разламывая напополам уже надкушенную булку хлеба, — это секта опасных еретиков, последователи которой признают и допускают наличие двух Богов и двух Повелителей: доброго Бога и злого. Создателем всего видимого мира и человеческих тел, — он красноречиво обвел рукой комнату, — они признают не небесного Господа, которого называют добрым, а дьявольского Сатану, злого бога, которого называют злым или богом этого века и князем этого мира. Таким образом, это и различает обоих создателей, божественного и дьявольского, и, соответственно, вещи невидимые и внетелесные, и другие — видимые и телесные. И как существуют два бога, значит, и Церкви есть две — одна добрая, к которой причисляют себя последователи секты и признают церковью Иисуса Христа, а другую называют злой, которой считают Римскую церковь и непристойно именуют матерью разврата, большим Вавилоном, блудницей, дьявольской базиликой и сатанинской синагогой. И считают, что невозможно спасти душу свою в вере Римской церкви. Поэтому все святыни Римской церкви Иисуса Христа — таинство евхаристии, крещение водой, миропомазание, рукоположение, соборование, исповедь, венчание мужчин и женщин, девство и отшельничество — признаются ничтожными и пустыми. А они придумали себе нечто подражательное, иные, ими созданные таинства, которые им видятся почти похожими на настоящие. Крещение водой заменили на крещение духом, которое они называют «утешением [4] Святого Духа», ибо получают его, когда кто-либо из членов их секты пребывает в чистоте помыслов и добродетели либо в болезни. Происходит это наложением рук согласно их мерзкому обряду. В ритуалах своих еретических заменили истинно освященный хлеб евхаристии тела Христа другим хлебом, который называют хлебом добра или хлебом святых молитв, который в начале своей мессы держат в руках, согласно своему обряду, восхваляют, ломают на куски и раздают присутствующим и своим последователям. Отвергают таинство покаяния истинной нашей Римской церкви, полагая, что истинное покаяние дается только этими еретиками, в их секте. А когда кающиеся рассказывают всё членам их секты, то, как в болезни, так и в чистоте помыслов, все грехи отпускаются, и они становятся непорочными, все их грехи, где бы ни совершались и каким бы способом ни осуществлялись, прощаются и объявляются ничтожными. О себе говорят, что имеют силу равную той, что получили Петр и Павел, и другие апостолы нашего Господа Иисуса Христа. А ещё говорят, что отпущение грехов, которое дают священники Римской церкви, ничего не стоит по сути, и спасение, которое дается силой Папы или кого-либо из Римской церкви, греховно. Вот так! Таинства брака для них не существует, они считают, что может быть бракосочетание в духе между душами и Богом. Воплощение Господа Иисуса Христа через девственную Марию — отрицают, полагая, что у него не было настоящего человеческого тела и настоящей человеческой плоти, на самом деле у него была другая человеческая природа. А потому он не мог страдать и умереть на кресте, не мог воскреснуть из мертвых и вознестись на небо в человеческом теле. Из этого богомерзкие еретики не считают Деву Марию матерью Иисуса Христа, потому что была женщиной из плоти. Но придумали иную Марию — настоящую и истинно непорочную в девстве, вот она и родила Божьего Сына. Так, воскрешение мертвых в человеческом теле в будущем [5] они отрицают и выдумывают некие духовные тела внутри людей, в которых, по их представлениям, произойдет будущее воскрешение. — Но самое страшное, — отец Бернард, словно коршун, навис над Джованни, сидящим на табурете, — это их главари, получившие «утешение». Их называют «совершенными». И они стойко держатся своих убеждений, и даже многократно побуждаемые к обращению в истинную веру и ожидаемые в ней, они вновь возвращаются к ереси, словно «псы к своей блевотине» — отказываются и проявляют упорство. Тогда перед ними зачитывается обвинение, и они передаются в руки мирского правосудия. Он вернулся к своему рабочему столу, чтобы перевести дух и выпить немного разбавленного вина, которое заедал булкой: — Кстати о посте: эти еретики, которых еще называют катарами, пост соблюдают, как и мы — по сорок дней три раза в году: на день святого Брюса [6] до Рождества, с воскресенья перед Пасхой и с Троицы до праздника святых Петра и Павла. Первую и последнюю неделю поста называют «strictam» и проводят ее на хлебе и воде, в остальные недели поста — тоже по три дня проводят на хлебе и воде. Не едят мяса, сыра и яиц. Не прикасаются к женщинам. Не убивают животных, верят, что души тех, кто не прошел через возложение их рук, переселяются из тела в тело. Слушая речи инквизитора, Джованни вспомнил и о собственном наказании, время которого неумолимо приближалось: — Неделю на хлебе и воде? — и подумал: «Видно, наказание моё из лёгких, раз уж эти еретики так свою плоть терзают все недели поста». — А что за хлеб они едят? — Простой хлеб, который берут в руки их «совершенные» и благословляют, читая молитву Pater noster. Этот хлеб называют «благословенным», они его едят вместе и распространяют среди своих товарищей. — А что за поклонение, что они называют «адорацией»? — Это мы так называем их мерзкий обычай, а их собственное название — melioramentum. Когда встречают они своих «совершенных», то приветствуют их коленопреклоненно и склоняясь перед ними до земли со сложенными руками, трижды провозглашая Benedicite, продолжая свою речь: «Добрые христиане, благословен Бог и мы, просите Господа за нас, который нас хранит от дурной смерти и ведет нас к благой вере через руки верующих христиан». Им отвечают: «Бог через нас [7] благословляется и вас благословляет, и от дурной смерти души ваши вырывает и ведет к благой вере». Когда же принимают соблазненных их ересью в секту и веру, то называют это la convenensa. А того, кто желает умереть в их вере, «совершенный» спрашивает: хочет ли он получить «святое крещение»? Тот отвечает согласием, произнося Benedicite, и «совершенный» кладет свою руку ему на голову или не дотрагивается, если это женщина, читает Евангелие от «Сначала было Слово…» до «И Слово стало плотию и обитало с нами…», после этого читается молитва Pater noster. — А как же деньги? — удивлённо спросил Джованни. — Какие деньги? О чём ты, сын мой? — взгляд инквизитора выражал ещё большее изумление.***
[1] сюжет о «съеденном сердце» был популярен среди трубадуров. Обычно это была месть рогатого мужа за соблазнение проезжим рыцарем благородной дамы. Вырезанным сердцем любовника под видом обычного мяса кормили даму, потом ей радостно сообщали, что именно она сейчас ела. Дама вообще отказывалась от еды и умирала голодной смертью. [2] почитал ли их, слушал ли их проповеди и ел, пил, составлял им компанию, [3] Бернард Ги основывал свои знания о катарской церкви на тех свидетельствах, которые получал сам в ходе допросов и, по-видимому, использовал отдельный источник — труд историографа Симона де Монфора цистерианца Петра Сернейского, будущего епископа Каркассона — Historia albigensis. Но те архивы, которые разбирает Джованни относятся 1273–1280 гг. из Тулузы, свидетели очень четко вспоминают события 30-ти, 40-летней давности, что заставляет сомневаться в их словах. Например, только в одном случае есть упоминание исторического события — занятие папского престола Урбаном IV (1261-1264), в другом свидетель говорит о тех же событиях, но датирует их «40 лет назад», а это 1254 г. Отец Бернард, к сожалению, так и не удосужился прочесть архивные материалы, поскольку понял бы, что катары второй половины XIII в. и его «доморощенные» братья Отье — это две большие разницы. [4] consolamentum [5] Ис. 26, 19, 1 Кор. 15, 20-23, 1 Кор. 15, 52. [6] Св. Брюс Турский (370-444) — 13 ноября. [7] «совершенные» или perfecti в катарской вере были некоей элитной посреднической прослойкой между верующими и Богом. Они формировали структуру катарской церкви, совершали обряды. Им поклонялись как святым. «Совершенным» можно было стать, пройдя специальный обряд и восприняв иной образ жизни, в двух случаях: если тебя принимали в их ряды или ты лежал при смерти с вероятной перспективой умереть.
