Белая ворона

У Серёжи сорок восьмой размер одежды; Олегу хочется видеть на нём пятидесятый, поэтому, чтобы питался он не только бичпакетами, доля зарплаты охранника течёт в общежитие: на картошку, на мясо по выходным. Повышенная стипендия Серёжи и социальная детдомовская перемигивались друг с другом смешными для северной столицы цифрами, и Олег был просто не в состоянии его бросить, а времени на работу у Разумовского, которому бы тридцать часов в сутки, банально нет. Ничего, с его бешеными проектами и вычислительной машиной вместо мозгов между ушей его уже сейчас с руками отрывали. Но ведь для Серёжи слишком просто, Серёжа корпел над чем-то по ночам и на дядю работать не собирался. Олег чуял, что у него больше денег, чем Разумовский хочет показать, и есть у него какая-то работа, но вкладывалось всё не в жизнь нормальную сейчас, а в призрачные золотые горы потом. Долбоёб? Долбоёб. Ну и хуй с ним. Всё равно Олег его старательно терпел. По крайней мере, пытался терпеть до момента, когда телефон начал трезвонить аккурат в середину смены. Волков сбросил Серёжу – ну а кто ещё может ему звонить, безродному? Серёжа, конечно – пять раз, но тот всё не успокаивался. - Начальник! Пусти покурить! – крикнул он через весь зал. Девочка-администратор поморщилась, но на трезвон его телефона она уже дёргано вздрагивала тоненькими плечиками. Олег придал своему лицу взволнованное выражение: конечно же, это что-то важное, может, мама в ДТП попала. Мама. Ха-ха. - Ладно, иди, только быстро, - девочка заправила глупую прядку за ухо. Месяца три назад, когда Олег только устроился, девочка эта пыталась к нему клеиться – также заправляя милую прядку за ухо. Ну, ещё и декольте носила до пупа. Не судьба, детка, сиськи хороши, но тут один пидор рыженьких любит. Второй пидр, как раз рыженький, ему как раз названивал. Олег снял трубку. - Серёж, я же на смене, что… - Приезжай сейчас же! - Что-то случилось? - Кажется, у нас будет ребёнок! - Детка, я предохранялся. На алименты не дам. Серёжа в трубке матернулся – а Серёжа редко в матерится в принципе. Но сейчас ему не до тупых шуток, выросших из того, что порой гениальный Разумовский не мог прожить сам и трёх дней, что выросло в то, что двадцати пяти ещё нет, а сварливая жена уже есть. Рыжая. Трахнуть бы его, без шуток – рыжего. Завалить бы на койку, задрать свитер, укусить за соски – не сильно, но так, чтобы было приятно. Стянуть самому обувь, развести худые бёдра, в глаза блядские занырнуть; потому что глаза такие как раз, горяще-горячие – блядские. Протолкнуть бы язык в рот, увидеть, как он зубами вскрывает резинку… Ходить ему с квадратными яйцами до второго пришествия, в общем. - Олег, я серьёзно! У меня тут ребёнок! Эм…. она…. он…. оно? Да не знаю, оно тощее слишком! Или мелкое. Приезжай, в общем. - Откуда у тебя ребёнок? - Приезжай, кому говорят! Бип-бип-бип. Трубку бросил. Вот так всегда. Олег, приезжай, я тонко оскорбил ту гоп-компанию из третьего корпуса и тебе надо вскрыть их, как консервные банки. Олег, приезжай, да, сейчас два часа ночи и я наконец-то понял, как запустить систему. Олег, приезжай, я хочу выпить – да плевать, что тебе на смену вставать в семь утра, а если от общаги то и в шесть. Олег, да не морозься, поднимай свою задницу и приезжай, и не смей опаздывать! Почему? Потому что Серёжа попросил, блять… Волков отработал до конца смены, ловко спустил алкаша по ступенькам, чтобы не сердиться на Разумовского, купил в том же супермаркете продуктов. И, нырнув в не спасавший от холода пуховик, поехал к Серёже на другой конец города. И вправду, ребёнок. Нет, взаправдашний ребёнок. Белый, как смерть, правда – от кудряшек до худеньких лодыжек, только глаза красные. Зато уже в двух свитерах Серёжи, из-под которых выглядывали эти самые лодыжки с маленькими грязными ступнями и крохотными пальчиками, а рядом на столе высилась пирамидка от трёх дошираков. С четвёртым ребёнок расправлялся ровно в тот момент, когда Олег зашёл; парень на пропускном пункте свой сидел, только от бабки вахтёрши в окно первого этажа лезть пришлось. А потом он поднялся на третий этаж, открыл дверь дубликатом ключа и выронил пакеты, на самом деле увидев в комнате Серёжи гребанного ребёнка. Лет десять? Одиннадцать? - Блять, - вырвалось у Волкова. Ну, ведь блять – что ещё скажешь? - Не бранись при ребёнке! – крикнул Серёжа, но тут у него зазвонил телефон. – Я хочу дать правильное воспитание! - Что значит «ты хочешь дать»? Прижимая трубку телефона к уху, Разумовский вежливо, одними губами без звука, предложил ему заткнуться. Олег заткнулся, но лишь потому, что Серёжа сразу же быстро затараторил в трубку. Ворох терминов вывалился на Волкова, и захотелось почистить уши. Вместо этого он присел на корточки перед ребёнком и попытался угадать его пол. Острые глазки, худенькое тельце, жадность в плохой еде – приютских Олег за версту чуял, так как все они одинаковые, все как странная семья… Просто одни спиваются на государственных льготах, а другие как Серёжа. - Эй, ты откуда тут? Как тебя зовут? Ребёнок наклонил голову набок, моргнул и пожал плечами. А ресницы тоже белые, странные… Альбинос? Ну и откуда под холодный ноябрьский вечер у Разумовского в общаге ребёнок-альбинос? - Ты девочка или мальчик? Ребёнок только снова моргнул. А если полезть проверять, то Серёжа будет педобиром называть до следующего ноября. Хотя сейчас он бы и не заметил: трубка у уха, а пальцы уже лихо взлетели над клавиатурой ноутбука. Олег посмотрел на бичпакеты. Посмотрел на ребёнка. И, подхватив пакеты, отправился на кухню готовить что-нибудь нормальное. Пюре ребёнок тоже умял за милую душу. Кастрюлю. Зная о приютском питании, Олег вежливо подкладывал ещё – и получал в ответ нежные взгляды, которых совсем не ожидал. Но куда большей ласки отчего-то удостаивался Серёжа; и почему-то совершенно этому факту не удивлялся. Влетев в крохотную кухню, он только выдал. - Зовут Ритой, значит Маргарита, значит будет Марго. Мне нравится О, девочка значит. Хоть что-то. Стоп. - Эй, а ты её спросил?! Но трубка у Серёжи снова зазвенела, и он только весело показал средний палец. Волков ответил тем же, и снова повернулся к девочке. Сидит, глазами хлопает. Не понимает, возможно, куда попала. А Олег не умел обращаться с детьми. - А тебе ничего, что он зовёт тебя Марго? Активно закивала. - Так нравится? Ещё более активно и тычок в дверь. - Серёжа нравится? Улыбнулась во все жемчужные маленькие зубы. Ну-ну. Кому этот долбоёб вообще может нравиться? Допустим ему, Олегу, но только это ничего не объясняло. Когда Серёжа влетел в кухню снова и глотнул воды из чайника, Волков поступил коварно. Он тихо и бесшумно, как МВДшник из сериала по НТВ подкрался сзади и поймал Разумовского в захват, чтобы тот не успел сбежать – и всё объяснил! Серёжа заорал от неожиданности. Марго весело захлопала в ладоши. - Что происходит, откуда ребёнок, чем ты занимаешься, зачем тут я? – скороговоркой выпалил Волков, чтобы Разумовский опомниться не успел и соизволил ответить. К тому же, ему нравилось прижиматься грудью к худой спине и утыкаться лицом в гладкие рыжие волосы. К тому же, приятно было касаться ладонями чужой груди; как раз в месте, где заканчивались рёбра и начинался чуть впалый живот. - Она приютская, то есть, из нашего приюта, сама пришла, искала меня, и она остаётся. - В каком смысле остаётся? - В прямом смысле остаётся. Я оформляю опеку. - Что?! - Что? Руки Олега сами разжались. Серёжа развернулся – и случилось то, что происходило крайне редко. Разумовский выглядел виновато и неловко. - А ты… ну, это же ты, - он пожал плечами, будто это хоть что-то объясняло. – Если б я тебе не сказал, ты бы сам потом орал. - Ты не можешь взять её к себе. Это не питомец. И тебе не дадут. Откуда она вообще… - Сама пришла, - Разумовский накрутил прядь волос на палец. – В приют я звонил – сказали, что она за нами… ну, за тобой и мной, хотя больше за мной хвостиком ходила. А как приезжали мы с тобой две недели назад туда, так она и подсмотрела на каком мы автобусе уехали. - Совершенно её не помню. - Не ты один. - Погоди, ты хочешь сказать, что она смогла тебя выследить? Сколько времени она провела на улице в ноябре? Как её не… - Именно это я и хочу сказать. А она тебе ничего не скажет – она у нас особенная. - Немая? Разумовский болезненно ткнул его в бок острым локтём. - Нет, особенная. Пару отклонений в развитии было… - Так она ещё и больна? Из психушки или как? Серёжа с силой наступил на ногу. - Особенная. Белой вороной была, ей плохо было. Да и к тому же… - он опустился на корточки, и Марго, слетев со стула, нырнула к нему в объятия. Обвив за шею и никому не объясняя причину своей беззаветной любви, девочка улыбнулась счастливо, когда Разумовский поднял её на руки, и уткнулась ему возле уха, - она так долго ко мне добиралась, ну как я её брошу? Старательная моя, да? Серёжа заворковал с ней ласково и мило. Серёжу хотелось долбануть головой об стол и вернуть мозги на место, но Олег сдержался, потому что подумал, что никто не даст опеку над ребёнком с парой галочек в психдиспансере даже гениальному студенту в общежитии, и скоро она в любом случае вернётся в приют. Нет, если Разумовскому так приспичило, он готов её навещать – но рано или поздно и эта дурь выветрится из его рыжей головы и всё будет как раньше. Волков допустил в этих мыслях непростительную ошибку. Он посмел забыть о том, что Сергей Разумовский – это проклятый и гениальный Сергей Разумовский. А Сергею Разумовскому понадобилась неделя, чтобы юридическая головоломка сошлась в его пользу. И восхитительная Марго осталась вместе с ним. Олег насвистывал и строгал тазик оливье. Впрочем, аппетит у Марго был львиный – и, наверное, придётся бегать в магазин и докупать продуктов на второй тазик. За окном стабильно стояла температура минус двадцать, влажность плюс восемьдесят, а за стеной Серёжу постепенно убивала предпоследняя в его жизни специалисткая сессия. Зато Марго веселилась, улыбалась, смеялась без звука и радовалась подаркам. Вязанные носки, которые Волков выбирал в Детском Мире, шипя на намёки про молодого папашу – от него. Ярко-синий свитер по худенькие коленки – от Серёжи, и это не Серёжа жмот, это Марго большего и не надо. Развернув руки, она покружилась по кухне и споткнулась об левый тапочек. - Какая ты красивая, - сказал Олег, не отрываясь активно от оливье. – Прямо как новогодняя ёлка в Кремле. Марго помотала головой и показала упругие белые кудри, которые поверх резинки она с серебристым дождиком перемешала. А ведь на самом деле красиво… К девочке Волков никак не мог привыкнуть, поступок Серёжи – переварить. Это было так сильно на него не похоже, а с другой стороны хорошо Олег помнил приютскую долю. Ты лежишь на койке, а рядом с тобой такие же мальчишки, и мечтаешь о доме, и мечтаешь, чтобы кто-то родной, а не тётя Клава из столовой, настрогала оливье на Новый Год. Вот Олег стоял – и строгал. Серёже не до того, у него новая мотивация стать богатым. Вон бегает, в синем свитере тонет. Волков вдруг вспомнил этот свитер. Несмотря на то, что Разумовскому он был мал, Серёжа любил носить его в октябре. Рукава коротковаты, ткань натягивалась на широких плечах и животе – но Серёжа упрямился и не снимал его, даже когда доставал что-то с полок и чувствовал холодок на оголившейся пояснице и низе живота. Олег же видел край белья сзади и светлые волосы спереди. Он искренне этот поганый свитер ненавидел. Однако если он теперь подарен Марго – хоть какая-то от неё польза, а не только лишний рот кормить. Марго обвила его за ногу, подтянулась и сунула нос в салат, перепачкав кончик майонезом. Волков вытер, вспомнил детскую зубную пасту в ванной Разумовского и тяжело вздохнул. Вот почему придумывает Серёжа – а все шишки ему? - Пробу снимать будешь? – Марго кивнула. Олег зачерпнул ложкой побольше. – На, ешь. Что не так будет – скажешь. Ах да, не скажет. Марго была с ними уже месяц, но за всё это время Волков не слышал от неё ни единого слова. Ну, значит по-другому изъяснится. Это она умела. Олег посадил девочку на край стола. Марго заболтала ногами и всё же потеряла правый тапок. - Я сдал! - Что ты сдал? – холодно сделал вид Олег, что они в ссоре. Конечно, в ссоре они не были, да и один бы Серёжа с ребёнком не справился. Это с одной стороны. С другой стороны – выходку с Марго Волков так и не простил. Для него это, пожалуй, слишком перебор. Вот нажрётся в полночь завтра и простит. Стоп, у них же ребёнок. Нажираться нельзя. - Всё сдал! Точнее, доделал курсач. М, неважно. Сунь пальцы в салат. - Что? - Ты оглох? Пальцы в салат. - Да и я так уже… - пробормотал Олег, умудрившийся измазаться в майонезе и заметив прищипнувший к большому пальцу кусок огурца. Что-то он хотел ещё добавить – но подавился воздухом, так как Серёжа подошёл и взял его палец в рот. Разумовский коснулся языком, упругим и горячим. Олег представил этот язык на своём члене, и не то, что дышать боялся – моргнуть был не в состоянии. - М-м… не пересолил. В кои-то веки. Гордись собой, талантище. - С… спасибо. - Я в душ. Поедешь домой? Олег попытался собрать мысли в кучку. Ничерта не вышло. - А есть место здесь? - Я ей матрас купил, но она всё равно ко мне забирается. Ляжешь там. А то поздно, отморозишь себе что-нибудь, пока доедешь. «Лучше б отморозил», - мрачно подумал Волков. Всё лучше, чем с трудом сдерживаемый стояк на лучшего и единственного друга. - Я останусь. - Тогда режим самообслуживания. Бывай. - Бывай… Хлопнула дверь в ванную. Олег услышал шум воды и представил Разумовского голым. Краем глаза он заметил, что оливье коварно становится меньше. - Эй, не таскай! Марго невозмутимо поковыряла ложкой салат. - Так, Марго, перестань… - Если хочешь засунуть в него свою штучку, то он всегда в душе в девять. Как сейчас, - Марго посмотрела на часы и облизнула ложку. – Ты ему нравишься. Олег уставился на Марго. Марго уставилась в салат. - Ты говоришь?! – Марго пожала плечами. – И… и почему ты говоришь такие вещи?! Тебе ещё рано это знать! Так, всё, дай сюда! Волков отобрал салат и сунул в холодильник. Марго сама забралась на стол и принялась внимательно его разглядывать. - Если ты говоришь, то тебе стоило… Да почему ты вообще молчала?! Марго пожала плечами. - Нет, вот не надо делать вид, что ты сейчас ничего не делала! И вообще, с чего ты взяла, да и как ты… Хлопнула снова дверь. Серёжа заглянул в кухню, и сердце Олега рухнуло куда-то в низ живота, потому что по бледной груди стекали капли, розовые соски были твёрдыми от холода, а на нём в целом было лишь крохотное полотенце на бёдрах. - А ну не кричи на неё! – рявкнул Серёжа, но не потерял ни капли своего очарования – даже наоборот. Выражение его лица сменилось мгновенно, стоило ему повернуться к Марго. – Он тебя не обижает, золотце? Марго покачала головой, улыбнулась и демонстративно взяла Олега за руку. - Вы дружите, да? – Марго кивнула. – Смотри у меня, - шикнул Серёжа Олегу и прошлёпал в душ обратно. Волков успел заметить мыльную пену на его пояснице и две уютные ямки там же. Марго повисла на руке, и он наконец-то полностью осознал, в какую всё же дыру попал. Блять, где выход. Марго засмеялась. Нет, кажется, никакого выхода. Пришла сначала странно-теплая весна, а в ней – летне-теплый май месяц, расцвели тюльпаны. Выхода не нашлось, зато Марго собирала букеты прямо с клумб и бегала от штрафов. Серёжа купил ей белое платье, сандалии, широкополую шляпу от яркого солнца – спасение безмеланиновой кожи – и Олег целыми днями гулял с ней по Невскому, водил в парки и кормил мороженным с заначки. Три недели назад Волкова уволили, потому что, разнимая драку в два часа ночи, он сломал одному участнику руку, а тот оказался не просто подъездным гопарём, а какой-то шишкой. Впрочем, Олег не был слишком расстроен. Волков рассеяно думал о перспективе армии, и что странно – она его не пугала. Сходит, отслужит. Может, поднимется. С работой не сложилось, с образованием не сложилось – должно же хоть с чем-то сложиться? Да и в Питере приелось так, что тошно. Серёжа был крайне занят. Теперь у него было два телефона, и оба названивали безостановочно. Он вещал об инвесторах, с горящими глазами расписывал дивное будущее, а Олег не знал, что и думать, так как с весенним призывом он уедет, перестав косить и бегать – только вот Разумовский ещё не был в курсе. Разумовский с высыпавшими по плечам и шее светлыми солнечными веснушками ещё не был ни разу зажат им к стенке, зацелован до глухой жажды, и Волков чувствовал, что если просрёт этот шанс, так уж совсем просрёт. Всю жизнь жалеть будет. Зато сегодня он тоже гулял. Правда, у Серёжи вновь зазвонил телефон. Разговаривая, он повышал голос на всю улицу. Марго перебирала красивый букет. - Я же сказала тебе, как засунуть в него свою штучку, ты дурак? Олег подавился воздухом и едва не выронил всё, что держал в руках: а там было барахло Марго, барахло Разумовского, свои вещи, - но последнее, конечно, не релевантно. Марго не говорила четыре месяца! Четыре!!! - Прекрати делать это так внезапно! - Прекрати быть дураком. - Да ты… ты ещё маленькая знать такие вещи! - Так, вы снова ругаетесь?! - Нет, - выпалил Олег. Марго коварно заткнулась. - А кто кричал? – Серёжа хищно прищурился. - Никто не кричал. - Хм. Врёшь же, - Марго за руку взяла. – Детка, он кричал? Марго покачала головой. - Ну ладно… - Слушай, я отделюсь. - Куда? - В аптеку. И по делам. Разумовский вопросительно изогнул бровь. Олег пожал плечами – рано говорить, да и не умел он вести тяжкие разговоры. - Ты вечером куда? – спросил Сёрежа. - Я вечером к тебе, - уверенно ответил Волков. Разумовский хмыкнул и потрепал Марго по волосам. - Ты хотел сказать – к нам? - Я хотел сказать к вам. К ним так к ним – к обоим. Но к Серёже – как-то по-особенному. В одиннадцать вечера Марго уже спала; Разумовский режим ребёнка бдил, да и вообще заботился о ней лучше, чем Олег мог бы подумать. Марго определённо была счастливей, чем в приюте – а Олегу будет определённо хреновей без Серёжи, чем с ним. Тупо. Крайне тупо. Не менее тупо он мялся на пороге. - Что стоишь? - Где Марго? - Спит? - В какой комнате? - Это общежитие, и ты знаешь, какими силами я избавлялся от соседей. Тут одна комната. - Тогда пошли на кухню. - Ты пил? Олег сбросил ботинки, схватил Серёжу за запястье и потащил на кухню. Его рука горела – от кожи Разумовского вспыхивала струпьями ожогов. И да, он пил. Но немного. - Я уезжаю. В армию пойду, - заявил он в лицо Разумовскому и принялся ждать реакции. Реакция оказалась странной. Серёжа замер, наклонил по-птичьи голову набок, но совершенно ничего не сказал. Не молчи, пожалуйста. Не молчи, скажи, что тебе не всё равно. - И когда? - Скоро. - И ты сказал только сейчас? - Я придурок. - Да, определённо. Но это ведь только на год? - Не знаю, - честно. Потому что с Разумовским только так и надо, честно. Чтоб набело, наотмашь по лицу, но без лжи и увёрток, без скользких мутных обещаний… Поэтому Волков честно схватил его за грудки и, скорлупу сбрасывая, честно прижался раскрытым ртом к чужим губам. Разумовский замер – не ответил. Но и не врезал ведь. - И это… что? - А это я. - Вот прям так? - Прям так. - И давно? - Да. Могу свалить. - Не вали, - Серёжа нахмурился. – Оставайся, - он сел на стол, сдвинув с него всё барахло. – Только дверь плотно закрой. Я не хочу будить Марго. Конечно, Серёжа – блять, он собрал волосы. Конечно, будить Марго плохо – твою мать, Разумовский, кофту снимать не обязательно, сидеть с раздвинутыми бёдрами тоже. Конечно, дверь он плотно закроет – а потом подойдёт… И пропадёт. И пропал. В бёдрах этих пропал, горячем дыхании, плохом свете, налипающем огне на лоб. В жаре, в открытости – которых не ожидал, а ведь Серёжа ему не только спину исцарапал, но и охотно был нижним. А ведь Олег ни разу не видел его с девушкой. С какой-нибудь большегрудой красоткой – или тонко-звонкой леди, которая днём бы глазами хлопала на его ум, а ночью б ноги раздвигала охотно. Олег идиот. Зато ноги раздвигал охотно Серёжа. Только, наверное, Марго они всё же разбудили. Потому что, даже впиваясь зубами ему в ладонь, Разумовский очень хотел, выгибаясь, во весь звонкий голос орать.