Драбблы по BTS

— Ты куда собрался? — Тэхен ставит очередной стул уже на чистый пол, когда замечает светлую макушку в дверях кабинета. Оставляли их обоих, и он вполне себе может позволить наябедничать на старшего, который толком ничего и не сделал, все свалив на Тэхена. — Домой. И уходит, несмотря на крики за спиной. Ким зол до чертиков, ведь ему еще половину кабинета убирать, а тот даже пальцем не пошевелил. Старый и злой, дряхлый как дед какой-нибудь, хотя всего на два года старше. Придурок. Тэхен быстренько распихивает инвентарь по углам и решает, что если валить, так он тоже так может. А потом Юнги пусть отдувается за все, ведь он же взрослее, умнее, ответственнее. Но прилетает на следующий день Тэхену, которого снова оставляют после занятий. С Юнги.

***

Так продолжается уже неделю как, и Тэхен почти свыкся с характером своего «коллеги». И то, что тот не вылезает из телефона ни на секунду, отгородившись от мира шикарными новенькими наушниками, которые стоят не меньше сотни вон. О таких мечтать только можно. Правда иногда он смотрит на него, встает и помогает. И не зависит это ни от погоды, ни от цвета рубашки на нем (вечно белая, и волосы такие же, почти серые с бледным оттенком голубого). Просто ему надоедает, и он что-то передвигает, стирает, развешивает — и уходит, так и не сказав ни одного слова за вечер. Они не говорят друг другу «привет» ни на отработках по вечерам, ни в коридорах школы — чисто формально они друг с другом даже не знакомы. Тэхен конечно представлялся в первый раз, но Юнги его вряд ли бы услышал с такой-то аппаратурой. Сейчас он сидел снова как обычно на стуле, нога на ногу, глаза по экрану бегают со скоростью света. Сумка падает с грохотом, вываливая наружу содержимое, но Юнги не обращает внимания, когда Тэхен ее поднимает, укладывая чужие вещи обратно, и задерживает взгляд на аккуратном блокноте с текстом и приложенными к нему аккордами. Врожденное любопытство, из которого словно весь Тэхен соткан без остатка дает о себе знать — он впивается глазами в строки, осмысливая где-то внутри все, о чем тут говориться, и это что-то трогает до глубины души. Нравится. Такое Киму очень нравится — про бунт, свободу, крутизну. Его юношеской максималисткой душе только такое и подавай. Чужие пальцы отбирают заветную книжку, пряча в сумку. Смотрит так странно, и ничего не говорит. Наушников уже нет, только глаза два темных перед Тэхеном, и теряется, тушуется, а потом выдает на выдохе: — Сам написал? Тот не отвечает, продолжая смотреть. В наушниках что-то играет, что-то знакомое Тэхену, но это не так и важно. Важно то, что в руках Юнги было секунду назад. — Как называется? Ты пишешь песни? Как давно? Можешь дать послушать? Пожалуйста. Я никому не скажу… — Нет, — у Юнги голос хриплый такой. Шепелявит. Но приятный, Тэхену кажется, что для текста того он почти что идеален. Точно под себя писал. — Ну пожалуйста. Мне очень понравилось, хочу послушать. Тебе ничего не придется делать сегодня за это, я все сам, если дашь послушать свои песни. Ну, не будь придурком. Тот все еще смотрит — теперь удивленно, видя, что первый раз наверное кто-то канючит так, с восхищением смотрит на него, говорит вот так о его музыке, тексте. Юнги не то, чтобы приятно — а даже очень. Словно бы он — кот, и его и за ухом почесали, и животик, и вот еще, много-много раз по спинке провели. Очень хорошо и приятно. Он соглашается на условия, кивает. И еще с полтора часа слышит восхищенные вопли младшего, как же это круто, и какой же Юнги крутой. Что он хочет еще и еще, ему нравится ужасно, особенно этот сайфер, где про жизнь, любовь, и хейтеров. Про последних особенно здорово получилось. И уходит не раньше восьми часов как обычно, а около десяти, как положено. Что вообще не в характере.

***

Юнги больше не появляется на отработках — его не оставляют после уроков. Наверное, скатился, и систему больше рушить не намерен — или не здесь, не в этой школе, поэтому прецедентов не случается никаких, только Тэхен и швабра — все спокойно и по-старому. Тэхен скучает, и это видно по тому, что он рисует в тетрадке какие-то мрачные черные картинки. А однажды смотрел минут двадцать в окно на то, как падают капли на стекло, стекая по ним ровными следами в разные стороны. Смотрел и думал о том, как много в мире всего грустного, и что сегодня тоже ему очень грустно и одиноко. Раньше он херней такой не страдал. Наверное, от Юнги подхватил, как простуду. Он скучал по Юнги не только потому, что он крутым оказался, талантливым композитором и рэпером — а просто по его присутствию в комнате. Стало пусто, словно что-то важное убрали — как преподавателя с урока. Какое-то важное составляющее. Тэхен стал другим, и все отмечали это, называя взрослением или первой любовью. Тэхен сам называл это скукой и тленом, врезаясь в прохожих, надевая черное и смотря по десять раз «Титаник», потому что душа требовала. До тех пор, пока выходя из кабинета не наткнулся на протянутый билет в бледной руке. Волосы все такие же, с голубым отливом, никакой улыбки на губах. Но в глаза не смотрит, отводит, что для него не свойственно. Тэхен думает, что с ним что-то случилось, что-то серьезное, но на билеты смотрит и улыбается. Юнги тоже тянет уголки губ вверх, и это кажется чем-то схожим с падением метеорита. Такая детская непосредственность на лице Тэхена не может не вызвать хоть какую-то эмоцию. — Я буду выступать. С той песней. Приходи. А Тэхен то смотрит на билеты, то на Юнги, и думает, что тоже хочет бороться. С хейтерами Юнги возле сцены в первую очередь, а потом как пойдет. Но сначала явно нужно переодеться.