Ты болезнь, ты и лекарство

Наложница бережно наносила густую лечебную мазь на порезанную ладонь своей госпожи. Кёсем Султан казалась абсолютно безжизненной. Она полулежала на тахте, подперев лоб кулаком. Она не знала, сколько времени прошло с того момента, как сын оставил ее наедине с ее яростью и болью, и лишь прохладный бриз, подувший с Босфора в султанские покои, заставил ее очнуться. Был вечер. - Который сейчас час? - хрипло спросила она, посмотрев на хатун затуманенным взором, ей казалось, что комната плывет перед ней. - Четверть девятого, султанша. Что-нибудь прикажите? - Готовьте хамам, - Кёсем резко поднялась на ноги и пошатываясь побрела к большому зеркалу, тут же установленному взамен разбитого. Взглянув на свое отражение, она ощутила острую тоску. - Позови Хаджи-агу... - Султанша, как вы себя чувствуете? Мы так испугались за вас, - ага, который явился незамедлительно, обеспокоенно смотрел на свою госпожу. - Я как сейчас помню тот день, когда покойный Повелитель заключил со мной никях, - тихо произнесла она, и на ее губах заиграла светлая, печальная улыбка. - Помню, как наряжалась на свой первый хальвет в качестве законной жены. Как вертелась вот перед таким же зеркалом, как выбирала духи... украшения. Мне казалось тогда, что я нашла свой рай на земле. Любимый мужчина, семья, наши дети. Все живы и здоровы, - Кёсем перевела дух, каждое произнесенное слово отдавалось болью в ее груди. - Что же стало со всем этим? Все это утекло сквозь мои пальцы... И теперь я стою перед этим зеркалом, чтобы... - Султанша, умоляю вас, давайте уедем! Вам нельзя здесь оставаться! - снова запричитал преданный слуга. - Повелитель опасен! Да простит меня Аллах за такие слова, но он не в себе, султанша. Вы ведь и сами видите. Я боюсь, что он исполнит свой безбожный приказ, и тогда небо обрушится на землю! - Мой сын хочет растоптать меня, вывалять мое честное имя в базарной грязи. Что ж, я дам ему такую возможность. - Султанша, что вы такое говорите?! - ага смертельно побледнел. - Я пойду на хальвет, Хаджи-ага. Пойду! - она надменно вскинула подбородок... Войдя в хамам, Кёсем почувствовала, как закружилась голова. Эфирные масла, которые она прежде так любила, сейчас показались ей почти что смрадом, а от вида фруктов и сладостей, расставленных на подносе, мутило. - Оставьте меня одну, - она махнула рукой, не глядя на своих рабынь. - Но султанша... - робко возразила одна из девушек, что всегда прислуживала ей в хамаме. - Я все сделаю сама, - Кёсем тихо опустилась на мраморную лавку, прижавшись щекой к еще немного прохладному кафелю. Ей хотелось плакать, но глаза были предательски сухими. Каждый раз, когда она сталкивалась с несправедливостью этого мира, она становилась все тверже и крепче. Воспитав в себе поистине нечеловеческую силу духа, она утеряла способность быть слабой или даже казаться такой. Однако сейчас она понимала, что пришло время сменить тактику. Для визита к султану она выбрала абсолютно простое, но изящное платье, которое не подходило ни к ее титулу, ни к занимаемому положению в гареме. Такие платья, как правило, носили фаворитки Падишаха. Волосы уложили мягкими волнами, убрав их под ее любимую изумрудную диадему - драгоценный подарок султана Ахмеда. - Я ни разу не надевала ее после смерти моего Ахмеда, - Кёсем ласково дотронулась до украшения. - Зеленый вам всегда так к лицу, - Хаджи-ага с каким-то печальным восхищением смотрел на свою султаншу. - В этом платье вы словно та самая девочка, что вихрем ворвалась в этот гарем, - он тепло улыбнулся. - После сегодняшней ночи никогда уже не стану той самой, - Кёсем печально покачала головой. - Ни один хамам не отмоет меня. - Султанша, может быть, оставите эту затею? Мне не постичь ваших замыслов, вы всегда знаете, как лучше, но сейчас мне страшно за вас. Мне кажется, что вы идете прямиком в пропасть. Поэтому я еще раз прошу вас, султанша, уезжайте отсюда! - А чего я этим добьюсь, Хаджи-ага? Каждый раз, как я покидаю этот дворец, моим детям грозит опасность. Я уже потеряла Османа и Мехмеда. Десяти жизней не хватит, чтобы я сумела простить себя за это! - она приложила руку к горлу, ей опять стало больно глотать. - Я должна остаться здесь... и я останусь! Чего бы мне это ни стоило! - Моя Валиде еще здесь? - равнодушно спросил Мурад, не отрывая взгляда от книги. - Да, Повелитель, - пролепетала Лалезар-калфа, чувствуя, что сейчас умрет от страха. - Тогда приведите ее так, как я приказывал, - спокойным голосом произнес Падишах всего мира. - Как пожелаете, Повелитель, - калфа торопливо попятилась к дверям. Оставшись наедине с собой, Мурад вскочил с дивана, испытывая мучительное желание убить кого-нибудь прямо сейчас. Он залпом опрокинул два стакана вина и вышел на балкон, чтобы немного остудиться. При одной мысли о матери каждая его клеточка наполнялась дикой, животной яростью. Сейчас он мечтал о том, чтобы она не пошла добровольно, чтобы сопротивлялась, угрожала. Он хотел слышать за дверью ее крики, хотел видеть, как ее тащат через весь гарем по тому самому пути, по которому она привыкла ходить с гордо поднятой головой. - Пришла Валиде Кёсем Султан, - голос аги выдернул его из приятных фантазий. - Пусть войдет, - несколько разочарованно процедил Повелитель. Кёсем бесшумно зашла в покои сына и присела в поклоне точно так же, как делала это при султане Ахмеде. - Подойди, - Мурад с кислой ухмылкой покачал головой. - На кого ты похожа, безумная? Что за наряд такой? - он скривился, презрительно оглядывая мать, однако чувствуя какой-то странный трепет внутри. - Я уже забыла, как носить подобные одежды. Не думала, что доведется вспомнить, - Кёсем с насмешкой посмотрела на него. - Я ни мгновения не сомневался в том, что тебе достанет наглости явиться ко мне без принуждения, но я и представить себе не мог, что мои глаза увидят такое... О чем ты думаешь, Валиде?! - вдруг с горечью воскликнул он. - На что еще тебя толкнет твоя гордыня и нежелание отстраниться от власти? Или ты продолжаешь быть уверенной в том, что я ничего не сделаю тебе?! - Я не знаю, сынок... Я давно уже ни в чем не уверена, - тихо проговорила она, опустив глаза. - Иногда я смотрю на тебя и вижу не родного сына - мою плоть и кровь, а совершенно чужого, незнакомого мужчину. И вот тогда мне становится по-настоящему страшно. - Это ты сделала меня таким. Все это твое творение! Если бы ты знала, как я любил тебя... пока ты не превратила меня в чужого тебе человека! - Я тоже любила тебя Мурад... больше всех любила. Ты был особенным, таким похожим на меня, таким родным моей душе, - на ее лице отразились страдания. Мурад подошел к матери и погладил ее по щеке. - Я всегда хотела лишь блага для тебя. Хотела защитить тебя, уберечь от всего мира, всегда быть рядом с тобой, сынок. - А кто защитит меня от тебя, Валиде? - хищно прошептал Мурад, взяв ее лицо в свои руки. - Почему ты думаешь, что твое присутствие - благо для меня? - Если не для тебя, то для твоих братьев, - она отвернулась от сына. Его слова обижали ее до глубины души. Впрочем, как и всегда. - Кто защитит моих братьев от твоих амбиций, Валиде? Только я способен уберечь их от тебя. Их и нашу династию! - Это ты погубишь династию, Мурад! От ненависти ко мне ты готов разрушить целый мир! - закричала она, теряя терпение. - Я устала от этой вражды! Накажи меня за то, в чем считаешь виноватой! Может быть, тогда тебе полегчает?! - шелковый платок цвета морской волны бесшумно соскользнул с ее плеч. Мурад в оцепенении наблюдал за тем, как он летит на пол. - Пошла вон! - срывающимся голосом прокричал Падишах. На протяжении всего их разговора Мурад чувствовал сильное, неприятное ему возбуждение. Он всегда восхищался красотой своей матери, но даже в самом страшном сне не мог себе представить, что сможет посмотреть на нее как на женщину. Кёсем с усмешкой подняла платок и направилась к выходу, празднуя очередную победу. Он схватил ее уже у самых дверей, притянув к себе с такой силой, что она едва устояла на ногах, и жадно приник к ее раскрывшимся от удивления губам. Все вокруг закружилось в какой-то адской чехарде. Кёсем почувствовала, как ее отрывают от пола, как с силой швыряют на кровать. Она больно ударилась головой о ножку балдахина. Платье поползло вверх, а сухие горячие руки приподняли ее за бедра. Он вошел так резко, что она не сумела сдержать болезненного всхлипа. Мурад навалился на нее всей тяжестью своего тела, обняв ее голову руками и запустив хищные пальцы в ее пышные волосы. Он стер своей щекой слезы, что против ее воли ручьем струились по лицу. - Ты сама виновата, Кёсем Султан. Я не хотел этого... не хотел, - шептал он побелевшими губами, все плотнее прижимая ее к себе. Он чувствовал ее прерывистое дыхание, которым она отвечала на каждое его движение. И это доставляло ему такое наслаждение, за которое он готов был расплатиться, сотню раз сгорев в пламени ада. Чем быстрее и увереннее становились его движения, тем сильнее ее тело реагировало на них. Бессонными ночами она часто вспоминала нежные, изысканные ласки своего Ахмеда. К ним хотелось возвращаться и душой, и телом. Она неизменно испытывала удовольствие в его объятиях, и ее поражало, что сейчас с ней происходило то же самое. Она знала, что ночью многие мужчины бывают грубы, и всегда сочувствовала женщинам, которые сталкивались с этим. Теперь она и сама стала жертвой подобного обращения, да еще от собственного сына, и испытывала мучительный стыд от того, какие ощущения это будило в ней. Ее накрывало вязкой, тяжелой волной блаженства, граничащего с физической болью. Кёсем попыталась отвернуться от сына и закрыть лицо рукой, но он перехватил ее руки и обвил ими свою голову. Он жаждал ее ласки всем своим существом. Женской или материнской - неважно. Уткнувшись в ложбинку между ее грудей, он глубоко вдохнул ее запах, такой родной и в то же время такой далекий. Кёсем со стоном выгнулась ему навстречу, еще крепче прижимая его голову к своей груди. Когда она безвольно упала на подушки, словно лишившись чувств, Мурад наконец позволил себе окончательно расслабиться... Падишах всего мира мрачно наблюдал за тем, как его мать приводит себя в порядок, стоя перед его султанским зеркалом. У нее дрожали руки, и она долго не могла справиться с волосами. - Живи, где хочешь Валиде, - резко, но беззлобно проговорил он. - Хочешь, поезжай в Старый дворец, хочешь, в Египет, а хочешь - оставайся, мне все равно. Но я не желаю больше видеть твоего лица, слышать твоего голоса, чувствовать твою тень за моей спиной... Я не прощаю ни себя, ни тебя! Старайся не попадаться мне на глаза и не совершать ошибок. Иначе я без сожаления убью тебя, клянусь Аллахом! - он порывисто вышел на балкон, стараясь не глядеть на свою Валиде, которая тяжело опустила покрасневшие и опухшие от слез веки.