Не тот

Привет. Давай поразмышляем, какой может быть конец для человека, творившего со своей жизнью необъяснимое, но так и подпитывающегося страхом других и чувством превосходства над ними? Одно лишь красное пятно на его сердце говорило о мелком кусочке его рассудка, который еще не окончательно сгнил, а был в самом расцвете своей юности. Это была любовь. Самая сильная, за которую он был готов собственными зубами перегрызть глотки каждому. Он так любил и был готов на все, ослепленный очередной идеей и желанием своего любимого осуществить безумство. Ну, так что же ему уготовлено? Одиночество? Нет, он никогда не будет один, из-за того самого «кого-то», с которым не хочет расставаться. Самокритика? Нет, он всегда был очарован собой, без зазрения совести открыто занимался сам с собой любовью, как в физическом смысле, так и в метафорическом. Пора выложить все карты на стол. Хосок берет на руки Юнги, который тут же безумной силой впивается в его плечи, будто бы боясь упасть, провалиться в пропасть. Как в симуляции, где управляют всеми твоими движениями, он несет это хрупкую куклу в ванну, наполняя белый керамический ящик теплой водой, которая тут же окрашивается в ярко красный, а потом, смываясь, становится бледно розовой. Раздевшись, Хосок, лезет вслед за Юнги, гладя его тело руками, языком, не желая видеть эти красные отметины на его прекрасном теле. Ему больше нравится в сине-фиолетовом цвете синяков, оставленных очередным укусом, или же, не рассчитав силу, сжать, ущипнуть. Возможно, они оба безумцы, но на кухне у них лежит труп, единственный свидетель их игр в порно, а мягкие губы шепчут на ухо такие уместные сейчас слова. — У тебя стоит, — черноволосый облизывает мочку уха, затягивая в плен своих зубов, а Чон уже садится поудобней в ожидании действий своего свободного в мыслях пленителя. — Я тебя хочу. Мин, конечно же, без колебаний перекидывает ногу через Хосока и садится верхом на его бедра, кольцом мышц чувствуя мягкую головку. Бледные руки на шее любовника, другие, хосоковы, ложатся на талию, направляя все тело вниз, чтобы насадить и проникнуть до конца, упившись человеком досыта, чтобы сок стекал по подбородку и шее вниз, впитывался в кожу и бежал по венам, как собственная кровь. Резвые толчки выбивают рваные стоны из опухших, пухлых губ, а в мыслях Юнги радость, что трупы так не могут, не могут чувствовать подобного. Это лишь между ними двумя светодиодными искрами пробегает неуловимое, ошалевшими светлячками разжигая интерес, что же будет дальше. А дальше Хосок начинает двигаться нежнее, плавнее, руками раздвигая половинки в стороны. Сейчас Юнги не матерится и, кажется, даже не против такой излишней нежности со стороны Чона. Что-то подсказывает этим двоим, что это последняя их близость, самая важная, значимее, чем все остальные, и он пытается запомнить все до мельчайших подробностей. Белая плитка ванной больше напоминает палату психбольницы, где застряли два самых сумасшедших. А ведь это пошло после того, как они встретили друг друга. Непреодолимые желания и ощущения после каждого нового прикосновения открывали для них новые миры, где нет ничего лишнего, что бы раздражало, отделяли от себя кусочек за кусочком адекватных мыслей, произрастали коричневыми корнями друг в друга, переплетаясь в самый изощренный узор. Юнги как обычно ставит свой засос на Чоне, метя его, свою собственность. Но в этот раз он почему-то просит то ли разрешения, то ли прощения, немного грубо теребя мокрые прядки волос на макушке. Хосок не узнает своего Юнги, но это определенно нравится обоим. Юнги сейчас полностью в мыслях о Хосоке, Хосок полностью в Юнги, они уже забыли о том, что произошло недавно; это уже не важно. — Юнги, ты сделал все, как надо. — Я старался для тебя и для него. — Знаю. Стараясь сильно не тревожить Юнги, Чон аккуратно встает, чтобы взять полотенца, но их не оказывается в ванной. Он поворачивается к Мину и смотрит на его лицо, фотографируя глазами очертания его губ и острые эскизы ключиц. Он все еще возбужден, и член прилегает к животу, пачкая кубики смазкой. Это одна из самых шикарных вещей, что есть в Хосоке, по мнению Юнги, и оба одновременно, как в зеркальном отражении, нервно кусают нижнюю губу. Последний поцелуй с приподнятым пальцами подбородком вверх и громкий чмок с нитями слюней между языками. Юнги остается один в ожидании чего-то. Он чувствует себя неполноценным, не до конца сделанным, ему чего-то не хватает. Он морщится от червей, сидящих в голове, снующих в его извилинах, после которых остаются узкие туннели, и в этот раз они не зарастают обратно. В один момент он понимает, что не сделал еще одного, самого последнего, опять-таки самого важного, что прикончит его долбоебизм в голове и дикие желания Хосока окончательно. Юнги до самого конца был предан сам себе, сам себе подчинялся, и этот «кто-то» и есть он сам, дьявол, живущий внутри, шепчущий странные вещи, разбрасывающий крошки по путям узких туннелей, чтобы черви ползли и ползли. Он подчинялся Хосоку, испытывая непреодолимую тягу к кому-то живому, точно так же нуждающемуся в тепле и чужом теле. Юнги сейчас как-то хорошо и одновременно херово, он не может определиться со своими чувствами. А, может быть, их вовсе нет… Как никогда и не существовало его или этой любви, этой вселенной, для которой каждая человеческая жизнь лишь миллисекунда, пролетевшая незаметно для остальных. Мин полностью хочет отдаться воде, думая, что из воды мы появились — в воде и исчезнем. Сейчас слишком сложно вспоминать, откуда эти слова, может где-то услышал или прочитал, он не знает. Он не знает, как сказать Хосоку о своих чувствах, потому что не умеет это делать так. Пожалуй, он просто завершит свое дело, усмирит волны внутри, растворив их в воде, отбелит свои мысли перекисью, а Хосок, скорее всего, спиртом, выпивая по две бутылки за раз. Разум уже туманится, перед глазами «он» или просто его отражение в воде, с пятном крови на подбородке. Руки немеют, и воздуха не хватает, странное чувство накатывает, хочется плакать, но это всего лишь внутри, снаружи нет ничего, что выдавало бы его. Он чувствует умиротворение, с которым долго не мог наладить контакт. «Ты сделал все, как надо…» Когда Хосок возвращается, в его руках не оказывается полотенец, потому что не нашел. Во всех шкафах столько барахла и уже не вспомнить, где именно лежат чистые вещи. Он подходит к ванной и сует руку в воду. Еще теплая. Чон улыбается как-то грустно и проводит по чужим мокрым волосам, которые такие мягкие в объятьях воды и остатков пены. Он смотрит в открытые влажные глаза напротив, которые не сводят с него взгляд, и сердце заходится в бешеном ритме. Он все понял без слов и теперь уверен, что их с Юнги план выполнен на сто процентов, что можно больше не мучиться. Вот только Хосок не может отпустить руку Юнги, которая не сжимает в ответ, не чувствует тепла, и вода холоднеет. Хосок понимает, какая он на самом деле мразь, тварь, думающая, на самом деле, всегда о себе. Он заставил любимого пойти по скользкой дорожке в надежде сделать мир лучше — по своим законам, а Хосок просто-напросто наблюдал со стороны, как каждый раз из черной души Мина прорывались рваные раны и вулканы извергались глубоко внутрь. Они оба отрицали Бога и его законы, но все же, ему кажется, Бог существует, ибо кто еще мог его так наказать, оставив без тепла и без тела. Сейчас он просит его наказать себя больше, наказать вечными скитаниями среди безликих душ, рассеиваемых в одно мгновение порывом ветра, или заставить вариться в самом горячем котле ада… Он разрушил любовь и надежды, он сломал его и себя. Именно Юнги был свидетелем и судьей, но вынес неправильный приговор, заключив себя в ржавую клетку вместо настоящего виновного. Чон не плачет и не кричит, лишь хочет почувствовать легкое прикосновение к себе, чтобы сжали руку, так отчаянно цепляющуюся за душу Юнги. Бортик ванны холодный, как и этот мир, где он сгниет точно так же, как и все остальные. Чон тихо ступает по кафелю, боясь разбудить спящих, и с тихим щелчком выключает свет. Вокруг темно, но ориентация на ощупь помогает не споткнуться о собственные ноги. Он ложится обратно в ванну рядом с Юнги, переплетая пальцы, снова сжимая чужую ладонь как можно сильней. Он пытается заснуть, чтобы они с Юнги остались вдвоем здесь навсегда. Но реальность такова, что завтра надо проснуться и до обеда успеть избавиться от двух трупов. Хосок здесь единственный грешник.