Не тот

На кухне тихо, и только звук стучащего ножа по разделочной доске нарушает мёртвую тишину, где даже, кажется, пылинки застыли в воздухе, не смея шевелится. Черноволосый решил сварганить себе бутерброд по-быстрому, ибо в желудке все крутит и разъедает от чувства голода. Кто-то не ел с позавчерашнего вечера — кусок в горло не лез, тут же вызывая рвотный позыв, и он решил забить на это дело. Но сегодня совсем невмоготу, тем более живот, постоянно издающий звуки как из преисподней, уже порядком подзаебал. У Мина все просто, но вкусно: хлеб, лист салата, кусок помидора, сверху слой майонеза — и готово. Осталось только отправить в рот и попытаться не выблевать все обратно. Только зубы смыкаются на краю хлебной корочки, как Юнги давится, до слез в глазах и помутнения рассудка. Некто резким рывком спускает его штаны с трусами вниз, в один толчок входит в него. И Юнги даже знает, кто это. Кому как ни Хосоку так грубо, без предупреждения трахать его на кухне, не сказав ни единого слова. Черноволосый со всей дури бьет кулаком по столу, чтобы аж боль пошла током по костяшкам, а Чон непозволительно сильно впивается в его тощие бедра, снова делая грубый толчок до упора. Юнги выпячивает задницу, прогибается в спине до хруста позвонков и забрасывает голову назад, что, конечно, заставляет Хосока схватить его за загривок и оттянуть еще дальше. Все происходит так, будто бы всю громкость снизили до минимума или даже еще ниже — ничего не было слышно. Уши в вакууме. Мокрые, облизанные губы раскрываются в немом стоне, а выпирающие тазобедренные косточки больно стукаются о край стола. Такое чувство, что Хосок вообще имеет не человека, а тряпичную куклу, хотя черноволосый и так его кукла, только не тряпичная, а самая настоящая, живая, готовая в любой момент развернуться и смазать пощечину за столь неподобающее обращение с экспонатом. Но этого не происходит, так как кукла кайфует, чувствуя, как внутри все горит уже от адски-бешенной скорости, с какой Чон вдалбливает свой член, не жалея ни упорства, ни силы, прогибая Юнги в спине все больше. Это настолько заебись, что Юнги уже просто не может стоять на ногах, а когда его растраханный во все стороны проход привыкает, он облокачивается о поверхность стола, лениво жуя бутерброд. — Смотрю, ты помогаешь мне с пищеварением. Премного благодарен, — вздергивает бровь вверх Юнги, говоря с издевкой, после развязного и мокрого поцелуя взасос. — Я говорил тебе, жри, иначе будешь загибаться. Хосок натягивает штаны, застегивая ремень, а Юнги до сих пор так и стоит с голой выпяченной задницей, всей в хосоковой сперме, стекающей вниз, но ногам и бедрам, и Хосок не может не подойти и не укусить за одну из половинок. Мин не обращает внимания, доедая бутерброд, который уже не кажется столь желанным и вкусным после губ Хосока. Оба оборачиваются в сторону узкого коридора, ведущего в прихожую, где кто-то за входной дверью кулаками начинает бить по металлу со всей силы. — Башкой своей, блять, постучись, — матерится Чон, выходя из кухни, чтобы открыть дверь. Натянув штаны пиздец как стремно, чтобы половина поясницы была голая, Мин ковыляет вслед за Хосоком, чтобы, в случае чего, помочь выебать сраного бесстрашного уебка, выносящего дверь. «Не может ведь эта шмара опять вернуться. Я ее точно придушу, если это она». Искрой пробегает в голове черноволосого эта мысль. Хосок, перед тем, как коснутся своей холодной рукой ручки двери, кидает на Мина косой взгляд через плечо, и только тогда уже с силой нажимает на нее. В подъезде стоит какой-то парень в кожанке, и глаза у него красные-красные, как будто целую ночь и бухал, и ревел одновременно. — Чего надо? — подает голос Хосок, оценивающе оглядывая парня с ног до головы. — Ты Мин Юнги? — Ну я. — …зачем ты с ней это сделал? Парня трясло, и было видно, что он на грани срыва. — Что сделал? — и скорее всего этот вопрос был обращен не к парню, а к самому Юнги, который стоял облокотившись о косяк и скрестив руки на груди. Он в наигранном непонимании пожимает плечами, и тут же понимает, кто этот парень, да и Хосоку не нужно долго думать, чтобы понять, кто эта «она». Все и так понятно: пока его не было дома, Мин что-то сделал со своей бывшей подружкой. Незнакомец подается вперед и вваливается в квартиру, крепко сжимая в своей дрожащей руке бутылку от какого-то пойла, но, сказать, мыслит он адекватно и делает все совершенно осознано, просто не знает, чего это будет ему стоить. — Она чуть не умерла! Его ор трещит в ушах Хосока, и он вскидывает бровь, желая посмеяться над такой вспыльчивостью парня, которая со стороны граничит с риском потери рассудка. «И че он так беспокоится за эту дрянь? — думает Юнги, в этот раз искренне не понимая. — Сто процентов отсосала ему пару раз, он теперь и бегает за ней.» А ведь Мин действительно мог убить ее тогда без колебаний, но не сделал этого, так как знал, что ее подкаблучник прибежит мстить. Он думал, что все пойдет по его плану, но все оказывается не так просто, когда он видит Хосока, лежащего на полу с разбитой головой без сознания. Пока Юнги упиздовал куда-то в свои глубочайше мысли, этот, видимо, больной на всю голову, вырубил Хосока и теперь направляется к черноволосому. Юнги понимает, что еще секунда, и его будет не остановить, потому что никто не смеет трогать его Хосока. — Убью, сука, — неслышно шепчет черноволосый, чтобы только он сам смог услышать эту фразу. Сверлит взглядом глаза напротив, позволяет чужим рукам обвиться вокруг своей шеи и подумывает выполнить еще один пункт их с Хосоком плана. — Скажи, за что он так с ней? Она ничего не сделала, — задает вопрос парень, и Юнги морщит нос от вони из его рта. — Во-первых, он изменила ему, — говорить тяжело, но он выдавливает из себя слова скрытой ненависти и мысленно загибает пальцы, перечисляя все, чем она провинилась. — Во-вторых, слишком тупая для того, чтобы все понять с самого начала, и, в-третьих, вообще-то Мин Юнги — это я, — он скалится, показывая розовые десны, и видит, парень смотрит на него вопросительно, как в замедленной съемке, оглядывается в сторону отрубившегося Хосока и поворачивает голову опять к нему. — Дак это не он? Не мешкая, Мин сжимает свой кулак и бьет прямо в солнечное сплетение. Ему бы так хотелось сейчас стереть свои костяшки в кровь об рожу этого человека, но он наблюдает, как тот с открытым ртом пытается не потерять координацию и вдохнуть. Увы, но удара Юнги было мало, чтобы парень отпустил его тонкую шею, уже местами посиневшую от сжимаемой силы, но хватило для выпущенного из рук острого остатка разбитой бутылки. — Если она не очнется через два дня, поверь, я приду и сделаю то же самое с тобой, — выхаркивает мужчина откуда-то изнутри своих легких. — Поверь, если она очнется, я закончу то, что начал, — словно тонкие крылья бабочки эти слова пронеслись около чужих ушей. Словно такая же тонкая бумага, оно разрезало до крови все шрамы снова, позволяя нажать на и без того хлипкий холодный курок. С чудовищным рыком парень прижимает Мина к стене, да тот и не сопротивляется. Он позволяет ударить себя пару раз в лицо, заставляя убедиться в его беспомощности, а затем сам накидывается на него, потому что в поле зрения опять попадает лежавший на полу Хосок. Юнги никогда такого не простит, даже если будут умолять, даже если он заставит целовать свои собственные ноги, вымаливая прощенье, для него все равно всегда будет мало пустых слов, пусть даже они и тысячи раз идут от всего сердца с раскаянием. Он иногда позволяет себе делать Хосоку больно, любит, когда Хосок делает ему больно, но не когда совершенно чужой выродок вмешивается в их жизнь. Мин рассчитывает все от и до, чтобы мужчина и он ввалились на кухню, чтобы черноволосый оказался прижатым к столу, где буквально минут семь назад его жестко имели в бешеном удовольствии. Поясница еще болит, поэтому, облокачиваясь о край стола, он чувствует, как ему адски режет все позвонки и что-то пульсирует в мозгу. Нос еще раз подвергается удару, но уже более слабому, а Юнги опять начинает заходиться в своем ядовитом смехе, так, чтобы закинуть голову, чтобы открыть рот пошире и повысить звук до предела. Его такой смех уже не первого человека заставляет цепенеть от ужаса, который они видят в его черных глазах и рассеявшейся ауре, словно деготь расползающейся по кристально чистой воде, забирая с собой миллионы живых душ и не давая даже маленькому лучику света протиснуться между. Возникает давящая тишина, и тонкие анорексичные руки тайно тянутся за спину сжимая рукоять того самого кухонного ножа, чье лезвие все еще в майонезе вперемешку с семечками помидоров. — Что ты такое… Сумасшедший… — говорит парень, не переставая скользить глазами по лицу Юнги. А Юнги не может разорвать зрительный контакт, до сих пор внушая врагу его беспомощность, белой паутиной окукливающей чужой рассудок. Мгновения растерянности хватило, чтобы всадить нож под легкие, окончательно пуская яд в жилы и все системы организма. Еще слышное сбивчивое дыхание напротив становится еле уловимым, и, пожалуй, Юнги счастлив от этой мысли и делает еще один удар чуть повыше. Кровь изо рта парня льется на домашнюю футболку Мина. Темно-красные сгустки текут вниз и капают на пол, а глаза цвета светлого миндаля, которые только что двигались в беспорядочной траектории, теперь застыли навсегда, отражая тот страх перед этим человеком, чья душа черней копоти. Еще один удар четко между ребер, и Мин крутит нож, что очень доставляет ему, он прикрывает глаза, уносясь с головой в свои дьявольские мысли. *** Хосок просыпается на полу прихожей и сразу же стонет от резкой боли в голове. Дрожащей рукой тянется к макушке и видит на подушечках своих пальцев кровь вперемешку с запекшимися сгустками. Чон помнит, как ломился тот придурок, помнит, как разбили бутылку об его голову. Но сейчас Хосок слышит лишь тишину. В квартире подозрительно тихо, что очень напрягает. Вокруг темно и ничего не видно, поэтому он на ощупь пробирается до кухни, где предположительно может быть Юнги. Внутри Хосока что-то екает от осознания того, что тот долбанутый мог что-то сделать с ним, и сам Чон был не в силах помочь. Тонкими пальцами он щелкает выключателем, зажигая тусклый свет под потолком. То, что он видит, заставляет его подавиться воздухом и, как по инерции, отшатнуться назад. — Юнги… — Мин поднимает на него свои будто стеклянные глаза и смотрит, смотрит. — Какого хрена ты натворил… Осознание приходит с трудом, Хосок впервые видит труп вживую. Видимо, Мин еще развлекался с ним после, вырисовывая что-то странное на тонкой коже рук лезвием ножа. На всех тумбах красные брызги, а недоеденный кусок бутерброда валяется на полу, размазав майонез по полу. Все бледные руки Мина теперь были розоватого оттенка, а на полу куча кровавых отпечатков ладоней, размазанных и нечетких. Он сидит, раскачиваясь из стороны в сторону, обняв себя за плечи и думая о своем. Перед ним стоит Хосок, а он не может пошевелиться, что-то сковало его как цепью и не желает отпускать. Он смотрит в округленные глаза своего парня, но не замечает там страха, скорее просто удивление, что такое вообще произошло. — Он, — Мин указывает на дохлое тело спустя минуты две, — ударил тебя, сказал, что эта дрянь скоро очнется. Я должен был. — Ты в своем уме? Мне насрать на этих двоих припизженых, но не насрать на тебя. Вдруг кто-то узнает? — Да какая разница. Мы же говорили о нашей игре, и тем более он то, что нужно. Просто мешок мяса, — он схаркивает на пол и замолкает. Черноволосый сидит на корточках в луже крови, слава богу не собственной, как подумал Хосок, после того, как увидел лежащий рядом с ним труп, со все еще влажной раной в животе. Сейчас Чону захотелось дать пощечину черноволосому, чтобы тот успокоился уже и перестал так себя вести, ведь даже ему, Хосоку, который знает Юнги от и до, становится не по себе от такого поведения. Здесь пахнет мутью и еще, возможно, гнилью. Сейчас ему кажется, что все это зашло слишком далеко, и если раньше для него это ничего не значило, то теперь обретает смысл. Мин вытирает нос тыльной стороной ладони, не меньше измазанной в чужой крови, проводя там красную блестящую полоску. — Хосок… — вдруг шепчет Юнги, — Хосок… Чон наклоняется ближе, чтобы расслышать, а Юнги переводит взгляд вверх и опять улыбается, показывая розовые десна и ряд зубов, между которыми, кажется, тоже кровь… — Хосок, он зовет меня… — Кто тебя зовет? — Он.