Девочки

Вы можете не знать, но эти люди вокруг вас. Они так же смеются, плачут, нарезают овощи в общий котёл и чистят форму нехотя, спустя рукава с черными заломами. Микаса столкнулась с этим ближе всех - у нее Эрен титан, Энни титан, Райнер, Бертольд, Имир. На Имир было всегда все равно, но как представить, что их популяция огромна, так лёд по венам. И не распознать их, не открыть. Микаса становится зашоренной, дёрганной, подозрительной. Ест быстро, скупо. Всегда смотрит волком, на тренировках уходит подальше - и смотрит, смотрит почти волчьим на всех. Напряжённая - только попробуй потянуться к своим рукам, только посмей подойти близко. Через неделю черты лица заостряются, становятся желтее. Синяки под глазами проступают черным - ей и не спится. Их тысячи, сотни; даже десяток звучит страшно. Быть подчинённым хуже всего. Отослали в медпункт - идешь в медпункт, плюешься мысленно, возражаешь. А там девочка молодая, с таким лицом розовым-розовым, нежным-нежным. Неизвестно, как она такая остаётся после всех этих сухих брикетов с горохом. Мама Микасы натирала иногда лицо свёклой, чтобы не быть такой бледной, но это было до, в сытые годы. Микасе дают немного крови. Засохшей, спрессованной. И отправляют в часть, мол, спи да ешь нормально. Ни к чему себя загонять. В столовой многие пялятся, некоторые попросили попробовать. Народ - почти весь деревенский, никогда от затхлости города и трущоб не страдал. Это она тут такая жилистая, хоть и детство в лесу провела. Кровь примыкает к зубам, отдирать приходится долго, язык царапается об острые зубы. Не спится. По-прежнему тошно. Стук в дверь, здравствуйте-здравствуйте, снова я, снотворное есть? У милой девочки под конец дня кожа стала маслянистой, жирной, блестит от света факелов. И куда делось то очарование? Ей выдают - под расписку, тут все строго - лекарственных трав. Сухих, в пакетиках маленьких. Микаса заглядывает внутрь - половина там сено обычное, труха. Только давиться. Микаса кивает девочке с такими же синяками под глазами, только заметила, что той тоже не спится хорошо. Теперь верится маме, что не в лице счастье