Слезы убийцы / Killer's tears

— Имя? — Ким Тэхён. — Возраст? — Двадцать один год. — Родители? —… Их нет.

***

      Когда я впервые за три года вышел на улицу, пошел дождь. Я лишь усмехнулся, ведь пока я сидел в тюрьме, почти каждый день раздражающе светило солнце.       В тот день… я, как и обещал себе и Юнги, пошел признаваться. За убийство, в зависимости от обстоятельств преступления, сажают на срок от трех до двадцати лет, однако произошло то, чего я совсем не ожидал. Пришел Пак Сэн, отец Хёншика, и так же признался в деяниях всей научной группы, протекавших подпольно довольно долгое время. Вследствие этого мне скосили срок до трех лет, но я до сих пор не могу понять… Разве то, что я убивал из-за проведенной в детстве операции, делает меня оправданным, невинным и безопасным? Разве я не смогу совершить новое преступление? Чем руководствовались эти люди, я так и не понял, но Пак Сэн хорошо постарался, и благодаря нему я сейчас здесь… на улице… на свободе. — Почему ты выбрал меня? — тяжело дыша, я смотрел на него сверху вниз и ждал ответа на самый главный мой вопрос. Он откашлялся от крови, хрипло засмеялся и, приподнявшись, посмотрел на меня. — Потому что ты такой же, как и я. Тебя тоже не спрашивали, когда клали под нож. В тебе желание мести проснулось с того момента, как ты открыл глаза после операции, а погасить его уже было невозможно, потому что причины появления этого желания ты не помнишь, а значит и избавиться от нее нельзя. Мне нужен был тот, кому убить человека не стоило бы ничего. Тот, кто владеет ножом лучше, чем письменной ручкой. И я нашел этого человека.       Когда я медленно вышел за ворота, увидел дорогую иномарку, возле которой стояла знакомая фигура с зонтиком: Хёншик увидел меня, улыбнулся и быстро подошел, приглашая сесть скорее в авто. Между нами после некоторой паузы, во время которой я привыкал к знакомому лицу и вспоминал из-за этого все прошлые события, завязался диалог. Я много чего узнал… о чем раннее и не мог догадаться… — Как ты? — спросил меня Хёншик, наконец перестав улыбаться. — Странно такое спрашивать у человека, который только что вышел из тюрьмы. — А ты все такой же. — он опустил с ухмылкой голову. — Ты ведь знаешь… — вдруг стал серьезным Хёншик, — о том, что… не все доехали до дома? — Что ты хочешь сказать? — я смотрел на его опущенную голову, но сердце непроизвольно участило ритм. Все посещения ко мне были запрещены, а потому я, грубо говоря, на три года оторвался от мира. Три года я пребывал в неведении. — Чонгуку провели операцию и извлекли пулю. — Хёншик посмотрел мне в глаза. — Но это была очень серьезная рана, пуля задела сердце… и спасти Чона не удалось…       Я молчал. Сглотнул, смотрел на грустное, но уверенное лицо Хёншика и молчал. Каждый день, находясь в клетке, я думал о том, что скажу Чонгуку при выходе. Думал, как буду извиняться, как он приподнимет бровь и не простит меня, как вытолкнет из дома, как позвонит на следующий день и скажет, что нам надо встретиться. Этот парень был с очень добрым сердцем, поэтому я был уверен, что он сможет простить меня… хоть и не сразу, хоть и не до конца. Честно говоря, я надеялся, что он мне поможет справиться со всем… однако что же мне делать сейчас? Я столько ему не сказал… и столько не услышал. Сжимая в руках резиновый мячик, я шел по коридору, смотря тупым взглядом в пол. Задание я так и не выполнил — я даже не приблизился к его выполнению. Не знаю, что мне будет за это, если что-то вообще будет. Странный этот Сону, не похож он на того умного лидера, который может просчитать все от и до, чтобы остаться незамеченным. Я все еще смотрел на красный ковер, по которому шел, но до того момента, пока не увидел перед собой черные лакированные туфли. Остановившись, поднимаю голову. — Привет, не хочешь сегодня с нами съездить в город? Думаю, нам бы не помешало отвлечься от всего. — сказал Чонгук, и я прищурился, переступив с одной ноги на другую. — А кто едет? — от моего, видимо внезапного, вопроса Чон чуть удивился, явно не ожидая такого быстрого «почти» соглашения. — Я, Ёна, Наоми, Юнги. — последняя личность меня как раз и интересовала. Надо соглашаться.       Воспоминания нахлынули на меня с головой, и мне только и приходилось, что сжимать челюсть и думать о несправедливости этого мира. Какого черта ты вообще подошел ко мне, Чонгук? За спиной уловил шаги, а потому развернулся: Чонгук. Он шел спокойно, убрав руки в карманы черных джинс, а на лице будто самая великая дума, однако которую Чон не очень и хочет обдумывать. — Эй. Чонгук. — подозвал его я, и брюнет обратил на меня внимание, медленно подойдя. — Каким образом работают эти двери? — Что ты имеешь в виду? Замок? — Да-да. Как? Как ее закрыть или наоборот открыть? Я думал, она работает по картам, но сейчас Юнги вошел сюда без какой-либо помощи. — Да уж. Юнги все всегда без какой-либо помощи делает. — устало усмехнулся Чонгук, и с этим смешком я заметил, насколько он измучен. Но что поделать, все мы сейчас полумертвые. — Смотри, тут есть такая фишка. Если в номере кто-то есть, — открывает дверь в мой с Хёншиком номер, — то она откроется и без карты. — закрывает, проходит к соседней — комната девочек. — А если же там никого нет, — делает попытку открыть дверь, — то без карты не обойтись. — Что за система. — пробубнил я. — Ага, я сам долго пытался понять это. А ты чего? Сюда-то ты можешь войти, там сейчас весело. — Весело? Веселье заключается в поедании растворимой лапши и плоских тупых шуточек? — на мои слова Чонгук усмехнулся, снова устало, а после вздохнул. — Тут согласен. Хотя иногда и в этом ты можешь найти огромное развлечение для души. Главное — в какой ты компании ешь рамен и пускаешь плоские шуточки. — приулыбнулся он. Я пожал плечами. — Ладно, я вообще тоже не горел желанием туда идти, поэтому направлялся в свой номер. Юнги сейчас, как я понял, здесь, так что можем пойти и посидеть в нашем с ним номере. — Пошли.       В кого ты такой добросердечный уродился… И почему за свои деяния мне стыдно только перед тобой… — Я, кажется, вопрос задал. — с более серьезной интонацией произнес Чонгук. Однако его глаза все же отличались от всего облика. Они будто бы многое повидали, поэтому выглядят необычно на этом детском лице. — Не думаю, что ты хочешь услышать правду. Так зачем задаешь подобные вопросы? — Чтобы знать, от чего оберегать Ёну. — А о себе не думаешь? — я улыбнулся, но в груди вдруг сердце начало биться сильнее. Вот, значит, что люди чувствуют при волнении? Надо же, так непривычно. — Мы ведь с тобой одни сейчас в этой комнате. — Это будет неприятно. — Что? — Ошибаться в людях… Это неприятно. Однажды я уже ошибся, однако сейчас, почему-то, вновь переживаю за этого придурка. И если сейчас я ошибусь второй раз в близком мне человеке — это будет неприятно. — «Близком»? Почему ты думаешь, что можешь меня таковым считать? Не считаешь, что я не хочу быть твоим другом? Чонгук усмехнулся и опустил голову. Почему он до сих пор не ушел? Если обо всем догадался, то почему еще не сдал меня? — Знаешь, — вдруг начал он, — перед последним отплывом в море папа мне сказал: «Чонгук-а, помни: хорошие, истинные друзья — это те, кто оказываются рядом с тобой в тяжелые моменты, а не те, кто бьет кулаками в грудь и кричит о том, что он твой друг. Держись тех людей, в которых ты будешь уверен; которые тебя не предадут и которые не испугаются, когда ты попросишь о помощи. Вы можете вообще не употреблять слова «дружба» в вашем общении, однако ты будешь знать, что дороже и ближе этого человека у тебя нет.» Как-то так. — поджав губы, качнул несколько раз головой Чонгук, смотря на меня. — Почему у меня ощущение, будто мне только что в любви признались? — скривился я, на что скривился и Чонгук. — Айщ, серьезно. Я ему серьезные вещи говорю, а он. Всю атмосферу испортил. Фу. — продолжал кривиться брюнет, и я неконтролируемо улыбнулся. — Чего лыбишься? — это начало раззадоривать меня все больше. — Йа, прекрати улыбаться. Смеешься? Ты и смеешься? Оущ, этот парень… оущ… — «Вы можете вообще не употреблять слова «дружба» в вашем общении, однако ты будешь знать, что дороже и ближе этого человека у тебя нет»… — тихо повторил слова отца Чонгука я, качнув головой и смотря вперед. Да уж… не думал, что когда-нибудь смогу согласиться с этими словами.       Как же ты меня подставил, Чон Чонгук.       Хотя… не мне тебе это говорить. — Ранение было действительно тяжелым, поэтому это было ожидаемо. — еще раз сглотнув, я посмотрел на Хёншика и попытался быть холодным и уверенным. — Это не все жертвы… Тэхён.       Я возложил на этот день слишком много надежд. Неужели я правда думал, что выйду и все будет хотя бы чуточку лучше? По стеклу машины бьют капли дождя, а не светит солнце, рядом со мной Хёншик, а не Чонгук, слушаю я не стебные возмущения, а отчет о жертвах.       Неужели я правда думал, что все будет хорошо… — Кто? — повернувшись на лобовое стекло, задал вопрос я. Это был спокойный тон, потерявший надежду на радость в голосе, и спокойный взгляд, которому не суждено в ближайшее время перейти из печального и потерянного во что-то наподобие удовлетворенного. — Твоя сестра. Джиён.       Мои глаза расширились, сердце, как и время вокруг, остановилось, а шум дождя исчез. Я смотрел на стекло и ни о чем не думал, но в то же время моя голова разрывалась от разных мыслей. В один момент мне захотелось и смеяться, и плакать; потом я сдержал себя, чтобы не наорать на Хёншика, а затем так же сдержался, чтобы не начать плакать ему в плечо. С непривычным грузом на сердце я бы смог еще как-то смириться со смертью Чонгука…, но не Джиён. Только не моя сестра.       Я просто сидел и смотрел на лобовое стекло, по которому стекали серые капли дождя, а внутри я кричал, плакал, молил о помощи, вновь и вновь убивал себя. Но лишь внутри. — В ее сумке нашли снотворное. Видимо, когда сердце Чонгука остановилось, она решила последовать за ним. Наверное, почувствовала себя слишком одинокой, ведь ты так и не вернулся, Чонгук умер… — Дура. Как ты смогла так поступить со мной?       Хёншик промолчал. У меня была куча вопросов, однако я поступил так же, как и Хёншик, и тоже молчал. «Почему она сдалась?», «Почему я вынужден страдать один?», «Нужна ли эта жизнь мне дальше?»       Некоторое время мы сидели в тишине, однако в этот раз я нарушил её. — Где они? — Я отвезу тебя. — посмотрел на часы Пак, а после завел машину. — Тебе есть, где остановиться? Ты мог бы пожить у нас. — С чего такое благородство? Мы, вроде, никогда не- — Не забывай, что я — тот человек, который ходит с частичкой маленькой Джиён. Я знаю, насколько тебе сейчас тяжело, знаю, о чем ты думаешь и что хочешь сделать. Но как бы я не старался, я не могу избавиться от привязанности к тебе, ведь как для взрослой, так и для маленькой Джиён ты был братом. — Так вот почему я так часто видел твое лицо. Хочешь сказать, это ты всегда просил поселить меня с тобой в одном номере? — Хёншик кивнул, и я развернулся на дорогу, громко выдохнув. Раньше я думал, что это я знаю слишком много, о чем другие не догадываются, а сейчас складывается иное впечатление…       Через некоторое время мы подъехали к нужному месту, и Хёншик остановил машину. Внезапно я почувствовал, что все те эмоции, которые я сдерживал больше пятнадцати лет, готовы разом выплеснуться; мне захотелось плакать, захотелось кричать, захотелось бить в грудь — хоть что-то почувствовать. Я понял, какого это — испытывать боль. Понял, какого было родственникам тех жертв, которых убил я своими руками. Понял, что значит «быть убитым внутри».       Он не стал навязываться пойти со мной, ведь, наверное, догадывался, что я хочу сейчас побыть один. Хотя… конечно догадывался. Джиён ведь точно бы все поняла.       Я зашел в колумбарий и несколько минут не решался подойти к урнам с прахом, боясь увидеть там подтверждение словам Хёншика. Однако я все же подошел, и взгляд упал сразу же на полку, где была фотография счастливой сестры. Рядом, на полке справа, стояла урна Чонгука, и такая же веселая фотография.       Я убил сестру Юнги и Хёншика, а сейчас лишился своей. Я убил чьего-то сына и чьего-то друга, а сейчас лишился своего. Я и не знал, что ловить вернувшийся бумеранг будет так больно.       Действительно больно. Настолько, что эта боль удивляет меня. Неужели обида маленькой Минджи имеет «срок годности»? Неужели я теперь могу чувствовать все как Ким Тэхён, как мальчик, который мечтал стать актером, который смеялся звонко и который так любил жизнь? Неужели эта жизнь вернулась ко мне… но почему именно так? Не былым смехом и радостью… а слезами и болью. Наконец, я сорвался.       Вся речь, произнесенная мной между порывами скатывающихся слез и криков, была наполнена лишь обидой и обвинением этих двух людей. Почему-то я решил, что во всем виноваты именно они. Что это они оставили меня, что это я, а не они, вынужден страдать, что это все их вина. Я не хотел принимать во внимания всего того, что сделал сам за это время, не хотел... не думал.       Какой же я эгоист.       Я выглядел слишком жалко, когда рвал глотку и молил их сказать, что это шутка. Я правда хотел верить в это...Встав с колен и вытерев последние дорожки слез, я на прощание поклонился, пообещав вернуться, и вышел из колумбария. Все еще лил противный дождь. Погода снаружи была такой же мерзкой, как и внутри.       Раскрыв зонт, который мне дал Хёншик, я пошел бессмысленно бродить по улицам, наивно думая, что так смогу немного отвлечься. И проходил я мимо все тех же ларьков с сувенирами, тех же деревьев, даже, казалось, тех же людей. Через какое-то время я увидел мост. На один момент я подумал об очень плохой вещи… однако после сам же и усмехнулся своим мыслям.       Зайдя на мост, я медленно шел наверх, пока по правую сторону проезжали машины. Шум дождя перебился шумом дороги, но шум дороги заглушался и был ничтожеством по сравнению с шумом моих мыслей.       Теперь я понял, почему за три года я ни разу не услышал хоть что-то о Джиён. Понял, почему сестра ни разу не пришла навестить меня. Но я все еще не могу простить ей этого снотворного. — Не хочешь турнир? Я резко обернулся. С ухмылкой, держа сильной хваткой кий, рядом стояла зеленоволосая, которая после моего заинтересованного молчания прошла вдоль борта, вставая по правую сторону от меня и ожидая удара. С ухмылкой наклонившись снова к столу, я сосредотачиваюсь на мече, а азарт начинает расти. Давно я не играл с соперниками. Хотя, нет. Последней была Хири. Интересно, будет ли она лучше? Как всегда — два забитых мяча. Гордо поднявшись, я смотрю на Наоми, которая в свою очередь с поджатой губой хлопала в ладоши, не отрываясь от зеленого стола. Вдруг она резко становится серьезной, а торс наклоняется над игровой поверхностью. С моего лица вмиг спала улыбка, ведь сейчас она слишком напоминала мне… её. — Не ухмыляйся раньше времени, чудик. — с итоговыми поочередными тремя забитыми мячами выпрямилась девушка, а я застыл. Этого не может быть. В моей голове все смешалось, а ее слова прокручивались вновь и вновь. На глазах появилась прозрачная пелена, но, вовремя одумавшись, я трясу головой, а после ищу хорошую позицию. Выбор так себе я сделал, но шанс забить в середину есть. Если получится крученый, то забью сразу два. — Два забить хотел, а вниз один залетел. — стебала Наоми, но и этот шутливый стишок пошатнул меня, отчего я расширил глаза и, потеряв слегка равновесие, шагнул вправо. — Все нормально? — с улыбкой спросила девушка, а я все не мог принять все произошедшее. Те персики, эти слова, бильярд… Нет, этого не может быть. — Закончим турнир в следующий раз. — не смотря на девушку, говорю тихо я, а затем медленно направляюсь к себе в номер. Слишком много новой информации. Слишком сложно все принять.       Прости, что не узнал тебя сразу… какой же я никчемный брат. Я знаю, что ты не могла открыто мне обо всем сказать, учитывая наше положение, знаю, что ты давала намеки… знаю, что я идиот, не узнавший сестру. Прости, Джиён. Я правда виноват перед тобой. — Я так была рада увидеть тебя тогда, Тэ. Когда ты пришел в нашу школу, да еще и в мой класс. А когда ты посмотрел на Ёну, то я заликовала, ведь что может быть лучше того, что твой брат и лучшая подруга встречаются? Я думала, ты все забыл, выбросил и изничтожил… как это сделала я. Думала, что ты стал прежним чудиком, который сначала пафосно ухмыльнется, а потом на виду у всего класса подскользнется на банановой кожурке. Думала, что снова услышу твой смех, который должен был возмужать и приобрести такую уместную хрипотцу… Ты не узнал меня или делал вид, что не узнал. Я же не могла не замечать тебя, отчего все время спрашивала «А где Тэхён?», «Он один?». И вот в один день я вышла из юрты, где собирались все наши, и пошла к тебе… Я хотела побыть с братом, хотела, чтобы ты вспомнил меня. Когда мы вышли в лес, мне было хорошо. Я вспомнила детство, как мы с тобой искали лисичек, но натыкались на одни поганки. Я рассказывала о своем детстве тебе, надеясь, что хоть так ты вспомнишь свою Джию, но мне все равно было хорошо и свободно с тобой тогда. Но когда я обернулась, то наткнулась на такой чужой взгляд, будто ты меня хотел убить. Мне было интересно, о чем ты думаешь, я хотела прокрасться в твои мысли и понять все твои мыслительные ходы, изучить их, проникнуться… Но вместо этого я лишь спросила о твоем детстве. «У меня не было нормального детства. Меня всю жизнь учили жить по закону, правильно и добропорядочно, чтобы нравится людям. Чтобы они не становились против меня, а были на моей стороне. Отец был важным перцем, и везде сувал мне его никчемное мнение. Мать то рыдала, то била меня за плохое поведение, и только сестра понимала меня… Она была старше и учила меня игре в бильярд, пока родители были на работе. Давала действительно мудрые советы, ругала, когда правда напортачил, и показывала, что любит. А… ну и еще… я приёмный.» — вот то, что ты тогда ответил мне. Но и тогда ты ничего так и не осознал. Я вспомнила персики — наш любимый фрукт. У тебя постоянно можно было найти крем для лица со вкусом персиков, я же грезила о блеске для губ с этим вкусом. И как раз в тот день я намазала этим блеском свои губы, ощущая запах персиков под носом все это время. Мне пришла довольно опрометчивая идея, но я решила попробовать, ведь так хотела вновь перед твоими глазами быть Джиён, а не Наоми. Я подошла и коснулась твоих губ, чтобы ты почувствовал запах этих персиков. По моей щеке стекла слеза, но я ее быстро смахнула, а когда отстранилась… я увидела, что ты так ничего и не понял, хотя замешательство явное было. Я не стала отчаиваться, ведь знала, что в отеле есть бильярд, поэтому вновь нацепила маску жизнерадостной девчонки и побежала к юрте… с надеждой, что ты все же вспомнишь меня. Мне было одиноко, Тэхён, когда мы лишились отца, а ты ушел из дому. Меня никто больше не понимал, как ты, и я думала, что потеряла тебя навсегда. А когда нашла, то снова не ощущала поддержки, ведь ты считал себя чужим в отношении ко мне.       Как странно… — я усмехнулся. — Я помню каждое твое слово. Каждое произнесенное тобой слово.       С ужасом я вспоминаю то сообщение, в котором Юнги мне сказал убить Наоми. Я не представляю, что бы было, если бы не эта покраска волос. Быть может, она чувствовала? У Джиён с детства была хорошо развита интуиция. Она несколько раз демонстрировала свои навыки, когда мы сидели в доме, и она вдруг говорила "Сейчас будет звонок в дверь" - через несколько секунд действительно раздавался звонок. Тогда я думал, что это сестра меня разыгрывает, что она могла договориться ранее с мамой, мол, чтобы та позвонила в дверь ровно в это время. Однако сейчас я задумался... а не было ли действительно это правдой?       От чувства одиночества и боли я зажмурился, поднял голову и выдохнул. В голове промелькнула мысль «А может, стоит переехать?», но она забылась так же быстро, как и появилась.       Я открыл глаза, посмотрел в последний раз на манящую поверхность воды, до которой было так далеко, а после развернулся. И только я собрался уже уходить, как заметил знакомый силуэт, стоящий спиной ко мне.       Ёна поворачивается, и я вижу не прошлую наивную девчонку, у которой в голове одни мальчики и дорамы, а взрослую девушку, в глазах которой теперь слишком много смешанных эмоций. Она повзрослела, стала выглядеть серьезней и женственней. Вероятно, после смерти брата и лучшей подруги, за неимением людей, за которыми она могла бы ухаживать, Ёна начала следить только за собой. Она в пальто, с приятным макияжем на лице, в сапогах на каблуке — совершенно отличный стиль от того, что был тремя годами ранее.       Все мои эмоции от неожиданности увидеть еще одного знакомого человека вновь заглушились прежними мыслями. Я начал думать, насколько было тяжело ей, ведь она так же, как и я, лишилась и брата, и подруги. Но в одном она меня превосходила.       Ёна лишилась еще и любимого человека, и этой боли я пока не испытывал. Однако эта девушка смогла удержать себя: она не убила ни себя, ни других людей от разъедающей сердце обиды, а я не смог сдержаться. Я должен признать, что ее внутренняя сила удивила меня, и должен признать, что именно это меня в ней привлекло.       Она повернулась, а после подняла голову и заметила меня на другой стороне дороги. Я взглянул в эти глаза и словно оказался снова в том времени, ведь на момент в этих карих снова сверкнула наивность и озорство. В моих глазах Ёна вновь стала выглядеть неуклюжей и стесняющейся девчонкой, и это заставило меня улыбнуться.       Я улыбнулся впервые за столь долгое время. Мы смотрели друг другу в глаза, лил дождь, проезжали машины, и я по-прежнему ничего не слышал. По-прежнему шум дождя перебивался шумом дороги, однако теперь шум дороги заглушался не моими мыслями, а тишиной. Благодаря Ёне все в моей голове успокоилось и пришло на какое-то время в норму. Почему-то именно в ней я нашел то успокоение, которое так долго ждал и думал получить от других людей.       Ёна сделала маленький шаг, и я чуть дрогнул бровью. Не прерывая зрительного контакта, она сделала второй неуверенный шаг, и я нахмурился, чуть поддавшись вперед. Наконец она побежала навстречу мне, но не успел я и крикнуть об осторожности, ведь она так неосторожно пробегала через проезжую часть, как вдруг она уже оказывается совсем рядом, и разом я оказываюсь в ее объятиях.       С бьющимся сердцем я все еще стою с поднятыми от неожиданности руками и смотрю на ее черные волосы, которые она точно утром укладывала. Зонты валялись где-то рядом, на асфальте, и поэтому мы постепенно начали намокать.       Через некоторое время я медленно начал опускать руки, и вскоре мои ладони докоснулись до ее промокшей спины. Ёна прижималась так сильно, а ее слезы я ощущал лучше, чем капли дождя; она кричала настолько громко для меня и беззвучно для других, что я начал понимать всю ее боль, сдерживающуюся все эти три года. Ладонью я гладил ее по спине, голова опустилась, глаза закрылись, и по щеке стекла слеза.       Через несколько минут она подняла голову, и в этих глазах уже не было никакого озорства. За все время нашей встречи никто не произнес и слова, но мы так много услышали друг от друга. И даже сейчас в этом взгляде я услышал очень многое… и эти мысли в какой-то момент совпали с моими.       Не разрывая поцелуй, мы входим в квартиру, попутно снимая мокрую одежду. Прижав Ёну к стене, я целую ее шею, которая приятно пахнет цветочным парфюмом, расстегивая пуговицы на блузке, и одна отрывается из-за моих неаккуратных действий, падая на пол и укатываясь за тумбу. Я слышу глухой стон, и в этот момент чувствую то, чего до этого почувствовать не мог. Это заставляет меня остановиться на несколько секунд.       Приподнявшись, я вижу под собой Ёну, что прикрыла глаза и прикусила губу. Ровно такая же ситуация была три года назад, однако сейчас у меня совершенно иные мысли. Меня удивляет то, что сейчас я хочу не убить эту девушку, а доставить ей удовольствие. Меня удивляет то, что я думаю о том, чтобы ей было хорошо. Меня удивляет и шокирует то, что я начал думать о других. Все эти мысли мелькнули секундной вспышкой, и уже сейчас я вновь прильнул к таким желанным губам, а совсем скоро услышал громкий и такой приятный стон.

***

      Светило солнце, и казалось, что оно светится еще ярче от смеха играющих на улице детей. В кафе играет приятная песня, прохожие разговаривают на свои темы, и, сидя за столиком, Тэхён с закрытыми глазами подставляет свое лицо лучикам солнца, тепло которого заставляет его чуть улыбнуться. — Добрый день. Вы что-нибудь выбрали? — подошла официантка и попыталась произнести это на ломанном корейском, мешая его с таким же английским, на что Тэхён улыбнулся и посмотрел ей в глаза. — Все в порядке, я знаю французский. — ответил с улыбкой тот, и девушка облегченно скромно выдохнула. — Можно, пожалуйста, два капучино и две порции мороженого с шоколадом и клубникой. — В мороженое добавить ликер? — игриво, но не пошло чуть подняла кончик губ молодая официантка. — Ни в коем случае. — отрезал Тэхён, и девушка удалилась.       Шатен поднял голову и вновь подумал обо всем произошедшем.       Джехи с Джевоном недавно поженились, однако ссорятся они, кажется, чаще, чем дышат. Хотя, надо признать, насколько громко они ссорятся, настолько громко и мирятся, поэтому в этом плане у них, видимо, идиллия.       Хёншик стал директором больницы, и подчиненные слушают каждое его слово, выполняют каждый его приказ и очень ценят его. Пак отличился не только в безукоризненно проведенных им операций, но и в отношении с людьми, поэтому любовь со стороны персонала понятна и безоговорочна. Они ценят в нем Человека.       Чон Ими вышла на пенсию, а потом уехала в Испанию, в город, где ей «надо познакомиться с молодым человеком, Ёна. Твоя мать еще ого-го.» На это высказывание, кстати, Ёна засмеялась, обняла маму и дала согласие на эту поездку. Естественно и Чон Ими, и сама Ёна понимали истинную причину этого отпуска, но заглушали ее шуткой.       А Тэхён… — Уф, Франция — это прекрасная страна, не спорю. Но серьезно, почему здесь каждый второй похож на уголовника?! — Я могу пошутить на тему, что ты сейчас сидишь с одним таким? — улыбнулся шатен, посмотрев на приземлившуюся напротив девушку, жадно пьющую воду. — Была бы я в состоянии, как дала бы. — Ваше капучино и мороженое. — появилась официантка, аккуратно перенося с подноса на стол посуду. — Нао, Гук, идите есть! — крикнула Ёна, обернувшись.       Девушка в форме застыла и посмотрела на двух подбежавших к столу детей, что быстренько сели на стульчики и прильнули к сладкому. Виновато поклонившись Тэхёну, официантка удаляется. — Йа, Наён-а, ешь аккуртней. — вытерла салфеточкой щечку дочери Ёна. — Джигук, ты тоже давай в рот клади, а не мимо. — нахмурился Тэ, повторив с поцанёнком действия матери.       Наверное, у Тэхёна сейчас все лучше, чем он мог бы представить себе несколькими годами раннее. Прошло много лет, одни мысли сменились другими. Эта пара стала часто улыбаться, однако никто не знает, что стоит за этими улыбками. Посмотрев на Тэхёна и Ёну, вряд ли бы кто-то смог сказать, что они пережили смерть сестры, брата, лучшего друга и лучшей подруги. И вряд ли бы кто-то сходу сказал, что Тэхён сидел в тюрьме, что он мог бы убить, лишить другого человека жизни. Вероятно, это грустный конец, вероятно, веселый — каждый воспримет это по-своему.       Но у него есть то, чего не было никогда, — любовь. Какой бы дикой эта мысль для Тэхёна не была раньше, сейчас он испытывает иные чувства. Это не кажется чем-то мерзким и слащавым, ведь этих двух составляющих в их отношениях точно не было. У Тэхёна и Ёны своя любовь, не похожая ни на одну из существующих. Они знают, что нужны друг другу, но никогда не говорили громких слов «Я люблю тебя». Они знают, что только вместе смогут справиться, но до безумия влюбленных глаз ни у кого из них не было. Только они знают, через что пережили, и что творится в каждом из них. У них редки случайные поцелуи, они редко обнимаются и производят впечатления скорее сестры с братом, нежели парня с девушкой. Возможно, это удачный случай, возможно, судьба, однако сейчас они вместе, и они любят.

***

*лезг*