Принц Ночи

      Прохладная вода фонтана струилась между пальцами, ловила серебро ещё низкого солнца. Мелкая монетка темнела на дне: поднять, что ли? Да нет, ржавая совсем, к тому же плохая примета... Маленький цветок упал в воду, задрожал на поверхности белой звездочкой. Этим утром Альмар вплёл в волосы ветку вьюнка, да что там вплёл, воткнул на бегу как попало. Вот они и осыпаются. А впереди целый день, и будет он жарким, уже сейчас заметно.       Альмар попытался представить себя таким, каким видели его люди, спешащие мимо: грива смоляных волос, перекинутая через плечо, золотистая кожа обнаженного по пояс тела, длинные пальцы, ласкающие серебро фонтана, скромно опущенные ресницы. Это не дешёвая уличная шлюха зазывает к себе клиентов на час, это юноша задумчивый и нежный наслаждается ранним утром, но если будет Повелитель Света щедр к тебе сегодня, этот юноша может быть твоим...       У фонтана хорошее место. Четыре улицы сходятся здесь звездой, а по ним спешат люди. Идут в свои лавки купцы, день их будет нудным, отчего не получить удовольствие прямо с утра? Спешат ремесленники, слуги, посыльные, важно ступают стражники. Впрочем, от последних толку мало, сами те ещё шлюхи, разве что торгуют другим. Зато могут взять все, что хотят, и даром. Альмар знал это лучше многих. Совсем мальчиком провёл три долгих дня привязанным к лавке в караульной над Садовыми воротами. Нет, об этом думать нельзя. Как и о том, что ему почти шестнадцать, а значит, вершина его уже позади. Конечно, он знает, как взглянуть и как встать, как прикоснуться, прогнуться, застонать чуть слышно. Но все труднее бороться с двенадцатилетними, гибкими, как лоза, хрупкими и ласковыми, сладкими, гладкими. А тут уже усы пробиваются. Ещё год-два, и что ему остаётся? Порт? Там долго не живут и оттуда не возвращаются.       Нет, нельзя думать об этом! Черные мысли, как чёрная оспа, собаки и лошади шарахаются от больных, а люди обходят стороной, хоть и не понимают почему. Он слишком хорош для порта. Фераз знает это, ведь Альмар приносит ему серебро, и побольше других. Он ещё молод, и он знает своё дело. Вот сейчас один из этих, спешащих по делам, остановится, заглядевшись на юношу у фонтана. И тогда Альмар вскинет на него глаза, удивленные и чуть испуганные, как у лани, готовой исчезнуть из виду. А когда различит похоть во взгляде случайного прохожего, встанет, медленно и плавно, чуть изогнув тонкую талию и двинув бедрами, чтобы тонкая ткань шаровар обтянула его жезл, чтобы прохожий знал: перед ним молодой мужчина, не евнух какой-нибудь и не ребёнок, у которого ещё бубенцы не обросли...       Шаги за спиной, лёгкие, уверенные шаги. Там, за спиной, квартал знати: широкая улица, утопающая в тени фруктовых садов, с роскошными виллами за высокими заборами, где живут люди, никогда не знавшие голода. У этих людей слуги и лошади, бассейны с прохладной водой, гаремы с благоухающими наложницами в шёлковых одеждах и жемчужных ожерельях. Им не нужны такие, как Альмар. Поэтому он сидит к ним спиной. К их павлинам и самоцветам, винам и сладостям.       Шаги за спиной стихли. Юноша почувствовал чужой взгляд, как солнечный луч, скользнувший между лопатками. Он обернулся, красиво склонив голову, взглянув искоса из-под опущенных ресниц. Стоявшего над ним мужчину он не разглядел, лишь тёмный силуэт на фоне солнечного сияния. Этого оказалось достаточно. Этого было так мало. Он не знал, изящными ли были его движения, исполнил ли он позы услады, перетекающие одна в другую, как звуки флейты в жасминовых сумерках. Он не знал, был ли его взгляд манящим, как алый мак, или нежным, как лепестки фиалки. Он просто стоял и смотрел, как ест голодный, не замечая вкуса, как пьёт сгорающий от жажды. Смотрел на стройного плечистого господина, одетого в темные шелка, на его коротко подстриженную бороду, на спрятанную в усах улыбку. В усах, но не в глазах, тёмных и ласковых, уверенных, смеющихся. В глазах улыбка не пряталась - сияла. Альмар, один из самых высоких воспитанников в приюте Фераза, был на голову ниже этого господина, и оттого приходилось ему в лицо заглядывать снизу вверх, а солнце все светило в глаза, и кружилось над головой по-утреннему чистое небо. – Пойдём! – голос походил на урчание сытого хищника, но разве хищники улыбаются?       Следом за странным господином шёл Альмар по чистой улице в аромате магнолий и роз. Босые ноги наступали на ажурную тень на гладких камнях, ещё по-утреннему прохладных. Да, такой скажет "пойдём", повернёт прочь и зашагает легко и уверенно, твёрдо зная, куда он идёт и зачем. И оглядываться ему ни к чему, ведь он и так знает, что за ним пойдут. И Альмар пошёл, немного волнуясь, немного досадуя, почти желая повернуть прочь, зная: не повернёт. Постепенно досада улеглась, сменившись любопытством. Альмар принялся разглядывать незнакомца, с удовольствием отмечая широкие плечи, тонкую талию, длинные ноги, украшенный серебром и яшмой пояс с ножнами, так ловко обхвативший бедра... Знакомое тепло зародилось в животе, разлилось между бедрами, а ведь он успел уже сегодня доставить себе удовольствие. Маленький Лийэли разбудил его ещё затемно, ткнулся влажной мордашкой между ног, зачмокал вкусно и развратно. Зашептал, чуть задыхаясь: "Альмар, возьми меня, мой принц, ну пожалуйста, мне так хочется!.." И вправду, мальчик был влажным и податливым, готовым, дрожащим на последнем краю. Потом пришлось торопиться, готовить себя в спешке, позабыв о завтраке, на бегу натягивая чистые шаровары. Но Альмар мальчишку понимал, да и себя тоже. Неизвестно, как пройдёт день, с какими людьми столкнут их Тени, так отчего же не начать этот день с приятного?       От воспоминаний о Лийэли стало только хуже. А впереди шёл роскошный господин, в шелках и драгоценных камнях, и так уверенно звенели на камнях серебряные подковы его сапог цвета темной крови. Каково это будет, ощутить на бёдрах эти руки, наполниться его желанием. Альмар прикусил губы, несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул. Так учил хозяин Фераз: если плохо, слушай своё дыхание, сделай его песней над тихой водой, медленной и беспечной. И с чего он решил, что такой важный господин захотел уличную шлюху? У него гарем с нежными наложницами и мальчиками, едва достигшими возраста услад. Альмару придётся ублажать слуг или стражников. Такое уже случалось с ним. За один пояс с яшмой можно купить дюжину таких альмаров. Но как же хочется, силы Света... Как же хочется верить, что именно сегодня взглянул на него златоглазый зверь и позвал за собой, а значит, кончилось ожидание и началась жизнь.       Замечтался. Не заметил, как господин остановился у резной калитки, да налетел на него, споткнувшись, как тупая ослица. Сильная рука обхватила за талию, совсем рядом засветились смехом золотые глаза. Тихо ахнул Альмар и опустил голову.       Щёлкнул замок, распахнулась без скрипа калитка и впустила в сад с белоснежными дорожками между цветников и фонтанов. Он сделал несколько шагов к белостенной вилле, виднеющейся между зелёными ветвями, но господин остановил его, мягко, но сильно сжав локоть. – Сюда, – указал на узкую тропинку между стеной и ровно подстриженными кипарисами. Конечно, кто же ведёт в дом уличного пса... Впрочем, значит слугам не отдаст, и то хорошо.       Высокородный господин двигался быстро и легко. Мгновение - и Альмар оказался зажат между сильным телом и стеной, мгновение – крупная ладонь обхватила его запястья и вздёрнула руки над головой. Трудно дышать, а господин совсем рядом, так близко, что невозможно разглядеть, только смеха больше нет в золотых глазах. А что есть? Жажда.       Шершавая ладонь прошла по шее, плечу, груди, будто сдирая невидимую кожу и оставляя за собой обнаженную плоть, горящую и беззащитную. Альмар снова прикусил губы, не все любят стоны, не всем нравится желание раба. Жесткий палец коснулся губ. Юноша покорно приоткрыл рот, взял предложенное лакомство, погладил языком шершавую подушечку мужского пальца, жёсткого от мозолей. Ну почему он все делает неправильно? Сейчас нужно взглянуть господину прямо в глаза, снизу вверх, покорно и кротко, подобно робкой лани. А он лишь крепче сжал веки, не желая смотреть, жадно впитывая чужой вкус, и запах, и жар.       Ладонь легла на шею, сжала и властно, и бережно. Сухие губы коснулись его глаза, щеки, подбородка, уголка рта. Его редко целовали, разве что Лийэли, но так – никогда. Никогда чужой твёрдый язык не раскрывал его губы, как лепестки бутона, не ласкал так настойчиво и жарко. Альмар разучился дышать.       А потом ладонь скользнула с шеи на плечо и мягко, но настойчиво нажала. Альмар перевёл дыхание. Морок понемногу рассеивался. Он знал, чего от него хотят. Хватило выучки не грохнуться на землю пыльным тюком, а опуститься осенним листком, бесшумно, медленно и изящно.       Самоцветы в серебряной пряжке, зеленые и синие, такие же на богатых ножнах, на рукояти оружия. В тени самоцветы не блестят, мерцают утренними звёздами, манят темной колодезной глубиной. Освобождённый из складок шелков жезл, будто вырезанный из драгоценной слоновой кости, трепещет нетерпением и сочится влажным желанием. Так умеет целовать только Альмар, осторожно обхватывая губами, мягкими и щедрыми, заставляя лёгкой бабочкой порхать язык, выпивая, погружая. Он не спешит, пока жёсткие пальцы не ложатся на затылок, пока жезл не толкается сильно и властно. Тогда Альмар покоряется, вытягивает шею, чуть запрокидывая голову, чувствуя, как входит в горло твёрдое и горячее. А дальше все просто: быстрые движения, неслышимый стон, мелкий камешек, спустивший лавину.       Жёсткие пальцы становятся нежными, чуть подрагивая, перебирают его волосы на затылке. Самое время подняться на ноги, поклониться с достоинством, спросить плату. Этот заплатит. Но Альмар не спешит. Никто не мешает ему осторожно подобрать каждую каплю, прижаться лицом к шёлковым завиткам, вдохнуть запах чистого здорового тела, осторожно втянуть губами нежную кожу с бесценными алмазами, и круглыми, и плотными. Желание кружит голову, и он не замечает мелких камешков, впивающихся в колени, и забывает себя. Его ладони сжимают бедра высокородного, а под ладонями, под плотным шёлком одежд бугрятся жёсткие мышцы, и пусть это безмерная дерзость, Альмар не может остановиться, да никто его и не останавливает. А жезл господина снова наливается желанием, подрагивает в ласковых губах.       Руки господина подхватывают Альмара, поднимают на ноги. Господин смотрит странно, он как будто удивлён, но не разгневан. Снова проводит пальцем по губам, очерчивает линию подбородка. Мягко берет за плечи и поворачивает лицом к стене. Альмар не сдерживает вздоха. Неужели это все-таки случится? Нужно сделать все возможное, а там силы Света в помощь. Прогнуться кошкой, запрокинуть на спину ставшую вдруг тяжелой голову, сжав ягодицы, повести бедрами... Широкие шаровары упали к щиколоткам, и юноша раздвинул ноги, дрожа от нетерпения. Не было нужды разыгрывать желание, он сам хотел этого, хотел этого так давно и страшно... Осторожные пальцы коснулись его входа, ворот услады, так называли это место евнухи Фераза. Но он не будет думать о них сейчас. И все же хорошо, что не пожалел утром хлопкового масла...       Жезл благородного оказался как будто ещё больше и ещё тверже, чем представлялось Альмару раньше. Но опытный мужчина не спешил, двигался осторожно и медленно, ждал, когда раскроются эти самые врата услады. И Альмар не сдержался, двинулся навстречу, чуть приподнявшись на носки, чтобы принять своего господина, принять до конца и сделать своим. Хриплый вздох, шершавая ладонь гладит шею, грудь, прижимает теснее, жёсткие пальцы ласкают соски, жезл наполняет его, движется сильно и плавно. Альмар роняет голову на плечо, и жадные губы тотчас же находят его рот, целуют жёстко, глубоко. Он не сдерживается, стонет в рот господину. Желание становится болезненным. Если бы можно было приласкать себя сейчас, хоть немного. Нет, нельзя, желание шлюхи - доставить удовольствие купившему его время. Он потерпит. Зато потом, ночью, на подстилке под тонким покрывалом он будет вспоминать этого господина, его губы, руки, запах его кожи... Шершавая ладонь прошлась по дрожащему влажному животу юноши и опустилась ниже, обхватила его жезл, двинулась уверенно и плавно. И Альмар забыл обо всем, заметавшись между двумя огнями, обжигающими его тело почти мучительным наслаждением. И белый свет померк, когда он, позабыв себя, выплеснулся в ласкающую его ладонь... А потом сильные руки крепко взяли его за бедра, и жезл господина вошел в него особенно глубоко, и это было так правильно, так нужно. Сильные движения, жёсткие руки сжимают бедра, хрип за спиной и тихий стон, и Альмар сжимает в себе плоть своего господина и неожиданно, словно в благодарность, кончает снова.       Разрывается сладкий контакт, его сменяет ощущение пустоты. Альмар садится на корточки, подбирает испачканные шаровары, оборачиваясь, затягивает их на бёдрах. Как после такого просить серебра? А надо. Хотя кто кому тут должен платить, это ещё вопрос. Но Альмару нечем платить. Шаровары, цветы в волосах, подстилка, покрывало и чаша плова после вечерней молитвы - это все принадлежит не ему. Господин поднимает пальцем его подбородок, смотрит в лицо. Янтарные глаза снова смеются. – Ты – омут соблазна, ты знаешь это? – Высокородный господин слишком добр, – слышит свой ответ Альмар. – Недостойный всего лишь воспитанник приюта.       А он не отпускает, все так же держит за подбородок, ласкает взглядом. Спрашивает: – Сколько стоит день и ночь с тобой, воспитанник? – Пять шелег серебром, господин, – врет Альмар. Хватило бы и трёх. Хватило бы ещё одного поцелуя. – Недорого, – усмехается господин.       И обнимает Альмара за плечи. И ведёт за собой по дорожке, посыпанной белым камнем, искрящимся на солнце. Ведёт мимо кустов цветущих роз, мимо лужаек с изумрудной травой к белой вилле в тени старых магнолий. А навстречу бежит расторопный слуга, и он не евнух, а просто пожилой почтенный человек с улыбкой на лице, в добротных одеждах. – Фарид, – говорит господин слуге. – Вот мой гость. Он останется у меня до утра. Ему нужна баня, обед и отдых. Устрой его на восточной террасе. Я вернусь к ужину.       Прижимает "гостя" к себе и целует в висок. При слуге! И уходит. Альмар глядит ему вслед, но слуга выводит его из ступора. – Следуйте за мной, юноша, – говорит слуга.       Его голос вежлив, но в глазах холод. Конечно, он знает, что за птаха залетела к хозяину на ночь. Альмар идёт следом за Фаридом. Ему никогда не стать слугой в таком доме. Ему не стать никем и никогда.