Принц Ночи

      Бани впечатляют и подавляют. Они сравнимы разве что с храмом Негасимого Света, где Альмар бывал два раза в год. Но лучше. Ведь в храме нет мраморных скамеек, водопадов и бассейнов с горячей водой. Не дожидаясь разрешения, он сбрасывает одежду и ныряет в одну из мраморных чаш, исходящих душистым паром, плывет под водой, пока хватает дыхания, и выныривает, задыхаясь. Он не умеет плавать. Просто вода – его стихия. Его никто не ругает. Его оставляют в покое.       Он успевает окунуться в каждый бассейн (один из них – ледяной, и Альмар визжит, но никто не слышит его), вымыть волосы душистым мылом и постоять под прохладным водопадом, когда появляется банщик. Альмара раскладывают на плоском горячем камне в самом центре бани, где из круглой дыры в потолке падает солнечный луч. Его намыливают и взбивают душистую пену, отскребая кожу до блеска. Потом его лишают волос на теле, делая похожим на мальчика, едва достигшего возраста наслаждения. Альмар знает – так поступают с наложниками богатых гаремов. Это немного больно, но он терпит. Никто не сможет пожаловаться господину на то, что его гость – плаксивый ребёнок. Потом его натирают маслом с запахом ночных цветов, тонким и немного печальным. Руки банщика превращают каждую мышцу в шёлковую ленту и в струну лютни, поющей у ручья. Альмар готов заснуть прямо там, на жёсткой мраморной скамье, но ему на плечи набрасывают халат из ткани, что льнет к коже, как пушистый зверёк, а на ноги надевают домашние туфли мягчайшей кожи. Он кажется себе принцем.       Его снова ведут по саду, но теперь острые камушки белой дорожки не впиваются в ступни. Восточная веранда уже в тени. Легкий ветер трогает виноградные листья, широкое ложе застелено шёлковым покрывалом с невиданными птицами и зверями, а на столе просвечивается на солнце зелёный виноград, синеет припудренный спелый инжир, белый матовый сыр лежит на зеленом листе, румяные лепёшки выглядывают из корзинки. Есть там и мясо, и крылышки мелких птиц, орехи и сладости, мёд и молоко. И многое из того, чему воспитанник Фераза не знает названий, потому что никогда не видел он таких удивительных вещей.       Альмар призывает себя к воздержанности. Ещё не хватало объесться, как моряк в порту, а после исторгнуть из себя хорошую еду, при этом перепачкав мраморные плиты террасы. Но когда он попробовал понемногу от каждого блюда, такая усталость сломила его суставы, будто он трое суток подряд ублажал изголодавшихся караванных стражей. Альмар вытянулся на ложе, не забыв красиво расправить на бёдрах складки драгоценного покрывала. Подумал только: стащить бы пару этих розовых кругляшей с орехами для Лийэли, ведь он так любит сладкое... Но додумать хорошую мысль не успел: заснул, будто утонув в пуховой перине.       Снилось ему что-то приятное и слегка возбуждающее: сильные руки, поглаживающие навершие меча, капли красного вина на щедрых губах, жёсткие пальцы, осторожно раскрывающие бутон белой магнолии... Ещё не открыв глаз, он вспомнил благородного господина, баню, обед и, крепко стиснув веки, взмолился: "Силы Света, пусть это будет не сон! Пусть он и вправду проснётся под шёлковым покрывалом на тенистой веранде белой виллы!.." Смешные страхи заставили сердце замереть, но послышался птичий щебет, и легкий ветерок донёс запах роз, и пальцы нащупали вышивку на гладком шелке. Альмар решился, взглянул из-под опущенных ресниц. Остатки обеда убрали. На столе стоял прозрачный кувшин с розовым питьем, на стекле серебрились капли влаги. Рядом на блюде прозрачного фарфора стыдливо румянились фрукты.       Альмар сел, опустив на плиты террасы босые ступни. Солнце уже скрылось за кронами деревьев, день подходил к концу. Невидимый слуга появился откуда-то, едва он взялся за ручку кувшина, налил в хрустальный кубок питья, подставил под ноги мягкие туфли, с поклоном исчез. Напиток был кисло-сладким и прохладным. Альмар едва успел опустошить стакан, как слуга вернулся в сопровождении того, в ком он сразу узнал евнуха. Темнокожий, грузный человек в роскошном халате поклонился с достоинством, произнёс приятно: – Прошу вас следовать за мной, прелестнейший...       Прелестнейший... Альмар сразу принял эту роль на себя. Шелковая роба, туго перетянутая в талии, мягкие складки спадают к расшитой бисером обуви, ноги в туфлях ступают легко и изящно. Он – гость господина, он – прелестнейший, цветок, распускающийся в ночи.       Евнух снова обтер тело Альмара влажным полотном с запахом приятным и лёгким и, уложив на низкую скамью, принялся его готовить. Семь лет минуло с того дня, когда Фераз преподал воспитаннику эту науку, и с тех пор никто не касался его так, только он сам. Юноша почувствовал неловкость. Но в движениях евнуха была лишь выучка, лишь честное стремление хорошо сделать своё дело, и Альмар расслабился, отдаваясь умелым рукам. "Он делает это не для тебя, - напомнил себе наложник. – Он служит благородному господину, как и тебе положено." В самом деле, утром он не блеснул мастерством, а наоборот выставил себя похотливой тварью, больше заботившейся о собственном удовольствии. Если так пойдёт и вечером, то его в лучшем случае выбросят за ворота, не заплатив.       Напоследок евнух ввёл в отверстие что-то гладкое и хоть не слишком большое, но вполне ощутимое. Когда Альмар поднялся со скамьи, что-то щекотно коснулось его бедер. Протянув руку, он нащупал тонкую цепочку с шёлковой кисточкой на конце. – Оставьте это, прелестнейший, – предупредил евнух негромко, но твёрдо.       Альмар послушался.       Его бедра завернули в белоснежный шелк, почти прозрачный, позволяющий увидеть колени, и бедра, и розовый жезл, уже немного возбужденный. На талии застегнули широкий пояс, расшитый серебряным бисером и мелкими жемчужинами. Жемчужное же ожерелье легло на шею, спускаясь на грудь водопадом матово блестящих драгоценностей. Волосы тоже переплели жемчугами, а на запястья надели широкие браслеты. К браслетам пристегнули белое покрывало из шёлка более плотного, с серебряным блеском. Альмар тихо засмеялся, закружился по плитам купальни, позволяя серебристым крыльям раскрыться за спиной. А потом замер, вскинув голову, с ног до головы укутанный сияющим облаком. Евнух покачал головой, зацокал языком и достал из ларца темного дерева другую пару браслетов, тоже жемчужных с крохотными серебряными колокольчиками. Опустившись на колени, он застегнул их на щиколотках Альмара. Поднялся, отошёл на несколько шагов, оглядел плод своих трудов. И вздохнул, снова покачав головой: – Принц Ночи...       Когда шёл Альмар из купальни на террасу, сиреневые сумерки уже спустились на сад. Слуги зажигали между деревьев первые огни, голубые и розовые, а серебряные колокольчики на щиколотках при каждом шаге звенели чуть слышно, нежно, тревожно.       Евнух помог Альмару расположиться на ложе, поправил покрывало, жемчуга на груди, жемчуга в волосах, зажег на столе золотистый светильник. Во взгляде евнуха гордость сменялась восхищением. Лёгкий поклон, лёгкая походка, негромко зашуршал под ногами гравий садовой дорожки. Альмар хотел сказать евнуху что-то доброе и не решился. Ведь они делают ту же работу. Только Альмар использует для этого своё тело, а евнух – тело другого. Но все одно, работа не могла его заставить назвать уличную шлюху Принцем Ночи, это была доброта, бескорыстная, а значит – самая настоящая.       Вечер опустился на сад. Засияли между ветвей фонари, запахло ночными цветами. Альмар прилёг, подложив под щеку ладонь. Спать не хотелось. Хотелось, чтобы время остановилось. Чтобы никогда не кончался этот вечер, где в тени душистого сада Принц Ночи ждёт своего господина, и что же может быть прекраснее этого волшебного ожидания... Он вгляделся в небо, пытаясь среди звёзд различить колесницу, на которой Принц Ночи увозит прочь минувший день, чтобы мог его сменить день завтрашний, но слишком бледными были первые вечерние звёзды, слишком густыми кроны деревьев.       Он заметил господина издалека. Сердце пропустило удар, замерло на миг и сорвалось с места испуганной птицей. Нужно было встать, побежать навстречу, припасть к ногам... Альмар остался на месте, неподвижным, нездешним. Лишь блестели в золотистом свете жемчуга, а ещё ярче блестели темные глаза под пушистыми ресницами. И на лице господина прочёл Альмар то же восхищение, смешанное с хищной и острой жаждой.       Тяжёлый пояс с мечом был опущен на стол осторожно, остальное полетело на пол вихрем темного шелка. Без тюрбана господин выглядел моложе. Взгляд Альмара жадно впитывал завитки коротких волос с серебром на висках, широкие плечи, узкие бёдра. Шрамы на золотистой коже. Нагой и прекрасный, воин и господин опустился на его ложе. Запутался пальцами в тёмных прядях, обхватив ладонью затылок, приподнял голову, неожиданно невинно коснулся губами лба. Альмару захотелось заплакать. А лучше умереть прямо сейчас, ведь ничего прекраснее этого поцелуя не было в его жизни и не будет. Рука в широком жемчужном браслете осторожно коснулась посеребрённого виска, легла на смуглую шею, притянула и мягко, и настойчиво. Губы коснулись губ, раскрылись доверчиво и ласково. – Ты ждал меня? – тихий голос в ночи. – Я ждал вас...       Я ждал тебя всегда, корчась от боли и стыда, мечтая и плача, умирая и возвращаясь к жизни. На грани отчаяния, по ту сторону надежды я ждал только тебя. Но я никогда не знал, что столько жизни может быть в поцелуе, столько правды в чужих губах и столько боли.       Высокородный расстегнул широкий пояс Альмара, и тот вздохнул свободней. Все сильнее ощущалась гладкая игрушка, все больше хотелось заменить её другой, живой и горячей. Альмар прогнулся, вздохнув глубоко и протяжно. Широкая ладонь легла ему на шею, сдавила несильно, властно. Снова горячие губы на шее, на груди. Господину нравится его ожерелье. Его язык раздвигает жемчужины, ласкает соски Альмара, потом снова забывает о них, втягивая между губами матовые бусинки. Принц Ночи хнычет, как обиженный ребёнок, и получает награду-наказание: жадные губы впиваются в тонкую кожу его живота, и Альмар не может сдержать крика.       Господин опускает шелковое покрывало, опоясывающее бедра юноши. Он делает это медленно, так медленно, и замирает, как хищник при виде добычи. Из складок тонкого шёлка выглядывает острие желания, розовое и блестящее, истекающее жемчужной росой. Альмар трепещет на самой грани, царапая ногтями гладкую обивку ложа, каждый вздох – стон, каждый жест – мольба. Господин склоняется к розовому совершенству, его губы так близко!.. Горячий воздух касается изнемогающей плоти, горячий, как пустынный ураган, как солнечный удар. Этого достаточно. Альмар выплескивается, извиваясь на ложе, бессильно раскинув руки, и эхо его крика тает в темном саду.       Его семя на бесценных жемчугах, на шелке покрывала, на ложе. Он умер бы от стыда, но влажное полотно касается его груди и живота. Господин смывает его грязь. Альмар садится так резко, что господин вынужден отшатнуться. Его глаза совсем рядом, они золотые, они бесценные. Не помня себя, Альмар обхватывает руками крепкую шею, опрокидываясь на ложе, тянет господина за собой. Прочь шелка, прочь жемчуг и серебряные колокольчики! Есть лишь золотое тепло, и жизнь, и жажда. Господин опускается между его коленями, ласково гладит бедра, подхватывает под ягодицы. Замечает шёлковую кисточку, смеётся глубоко и тихо. Альмар гибкой змейкой выскальзывает из-под крупного тела, встает на колени спиной к господину, прогибается кошкой, чуть заметно вращает бедрами. Шелковая кисточка колышется между ногами, призывно, дерзко. Господин глухо рычит, хватает приманку, дёргает сильно. На мгновение Альмара поражает ощущение пустоты, которое тотчас же сменяется волной разрывающего тело огня. Бесплотный и безумный, парит он в облаках цвета спелой крови, и безумие раскрывает его крылья...       Где-то недалёко поёт ночная птица, захлебываясь тоской и страстью. Прямо под ухом бьется сердце, сильно, ровно. Альмар – слепой щенок, тычется наугад. Находит мягкие губы, прикусывает, ласкает. Чувствует, как широкая ладонь проходит от затылка до поясницы, крепко сжимает ягодицу. Его не останавливают, и он плавно скользит, перетекает, ложится на крепкое и жёсткое тело господина, осёдлывает его бедра. Не забывая легонько прижиматься влажным входом к ещё мягкому жезлу высокородного, начинает медленный танец, танец губ и пальцев, ладоней и языка, и ресниц. Отмечает прямые ключицы, заставляет плоские темные соски сжаться в острые горошины, не пропускает широкого узловатого шрама на боку, под рёбрами.       Шрамов множество, похожих на белые нити и на перекрученные канаты. Какой-то частью своего сознания, ещё не растаявшего в тёплой неге, Альмар понимает: его благородный господин – воин. Воин со шрамами на загорелом сильном теле, с жесткими пальцами и мозолями на ладонях. С маленькой впадиной пупка и выпирающими бедренными косточками, с жесткими косыми мышцами, убегающими к темным завиткам, густым и мягким.       Господин не мешает Альмару и не помогает. Он раскинулся на ложе ленивым хищником, забросив за голову руки, прикрыв глаза, улыбаясь чуть заметно. Не спешит и Альмар, расположившись между бедрами господина, вычерчивая языком узоры на смуглой коже. И лишь когда господин вздыхает прерывисто и стонет чуть слышно, юноша встаёт на колени и медленно опускается на жезл господина, осторожно придерживая его ладонью. Замирает, чуть покачивая бёдрами, и так же медленно поднимается, почти полностью выпуская жезл из себя. И снова опускаясь, прогибается назад, упираясь ладонями в пятки, касаясь головой колен господина.       Восхищённый вздох, пальцы легко касаются его живота, ладонь ложится на жезл, обхватывает тепло и осторожно, движется не быстро и не медленно, именно так, как и нужно. Сжав господина в себе, Альмар выпрямляется, поводит бедрами, принимая глубже, наклоняется вперёд, укладываясь на грудь воину. Тёплые руки опускаются на бёдра, поддерживая, прижимая, задавая ритм плавным движениям. В этой близости нет огненной страсти, горячего нетерпения. Они будто покачиваются на теплых волнах, чуть лениво, растворяясь в ласковых прикосновениях, в ночном воздухе с запахом цветов и пением цикад...       Осторожно, не выпуская господина из себя, Альмар поворачивается к нему спиной и обхватывает пальцами нежную мошонку, перебирает, едва касаясь. Лёгкие пальцы – крылья бабочки, гибкое тело – лютня с серебряными струнами, она сыграет для тебя, мой господин, моя любовь на день... И господин теряет терпение, прижимает Альмара к себе, сильно двигает бедрами, вбиваясь в юношу глубоко и так прекрасно, до боли сжимая его, упругими толчками выплёскиваясь в глубину. Альмар не успевает достичь пика, но это не важно. Достаточно улечься на твёрдое плечо, уткнувшись носом во влажную от пота кожу, почувствовать уже знакомый и такой волнующий запах. Но ладонь господина снова находит его жезл, а много ему не надо, ведь вся эта невозможная ночь уже переполнила его предел счастья, отпущенный на всю жизнь. Нет, что-то ещё осталось... Тихий голос, глубокий и низкий, не говорит - ласкает: – Какой же ты... Нежный, горячий. Не знал, что такие бывают.       Утро ещё не наступило, но ночь ушла, темнота полиняла серым. Альмар привстал на локте и замер, заглядевшись на спящего господина. Во сне он казался молодым и беззащитным, длинные ресницы чуть подрагивали, между приоткрытыми губами влажно поблёскивали белые зубы. С трудом оторвал Альмар взгляд от милого лица. На столе ещё стояли остатки ужина, он не помнил, когда им подавали еду. Драгоценные шелка сломанными крыльями лежали на плитах террасы, между ними поблёскивали жемчужины. Нагой Альмар причесал пальцами спутанную гриву: вчера там была нитка жемчуга. Он не вор, он не возьмёт чужого. А, вот оно! На углу стола рядом с перевёрнутым кубком поблескивает стопочка серебряных монет. Явно больше пяти. Шлюха забыла о плате, но господин запомнил... И последнее. Такая мелочь. На небольшом пуфике у стола белеют его шаровары, постиранные и аккуратно сложенные.       Воины просыпаются от самого тихого звука. Но шлюхи умеют двигаться и вовсе без шума. Главное, не оглядываться. Натянуть шаровары на ещё жаркую ото сна кожу с белесыми следами ночной страсти. Сделать первый шаг прочь, к обычной жизни, прочь от спящего высокородного господина и стопки серебряных монет, от пролитого вина и рассыпанных жемчужин. Мелкие камешки зашуршат под ногами. Альмар ступил на траву, прохладную и влажную от росы. Свистнула в тёмных ветвях первая птица, вышел во двор слуга с метлой. У самой калитки юношу догнал стражник, окинул цепким взглядом. Альмар раскинул руки: смотри. Я не взял чужого. Даже своего не взял. Все, что есть у меня, – эти монеты. И я дарю их тебе, господин моей мечты. Потому что есть вещи, за которые не платят. За любовь, например. Даже если век её – одна ночь. Захлопнулась за спиной калитка. Легли под ноги камни богатой улицы, с белыми виллами в тени пышных магнолий. А в конце её, на далеком перекрёстке, первые лучи солнца уже коснулись струй фонтана...