Выбор свободы

Парализующие лучи – самое гадкое изобретение профессора Шлакера. Был у нас такой гений… Хотя почему «был»? О его смерти было объявлено официально, но неофициально ходили слухи, что Шлакер жив-здоров и попивает себе коньяк в своей двухэтажной квартире в Верхнем городе. Просто на него уже дважды организовывались покушения, но ни одно так и не достигло цели. Этот гад казался настолько везучим, что в его смерть от инфаркта никто и не поверил. Неужели холестериновой бляшке удалось то, что не вышло у десятка обученных смертников? Руперт рассказывал про Шлакера, что тот поднялся из самых низов. Был обычным голодным беспризорником, но судьба протянула ему руку, и он вцепился в нее мертвой хваткой. Патрульный броневик заглох на одной из улиц, и пока солдаты ждали буксир, к ним вышел мальчишка, чтобы выпросить еды или сигарет. Его почему-то не отогнали сразу, как солдаты обычно делают, и впоследствии командир бригады получил за это государственную награду. Мальчишка спросил, почему броневик не уезжает, и командир ответил, что они сломались и ждут буксир. На это юный Шлакер ответил, что знает, как починить машину. Он юркнул под колеса, и солдаты переполошились: повстанцы, конечно, ни разу не использовали детей в качестве смертников, но вдруг? Однако парень выбрался через полминуты и сказал, что поломка устранена. Механик повернул ключ зажигания, и броневик – о чудо! – завелся. Мальчишку привезли в казарму – чтобы допросить, но парень внезапно обнаружил недюжинный ум и смекалку. Так будущий профессор попал сначала в школу, потом в университет, а потом стал изобретать для Министерства оружие, технику и даже пыточные агрегаты. Руперт говорил, что ум на службе у старых обид может творить ужасные вещи. Вот взять эти парализующие лучи. Они не просто лишают подвижности, они еще и блокируют чувствительность. Можно сунуть руку человека в огонь – и он даже не заметит этого. Солдаты часто пользуются лучами, чтобы развлекаться. Стреляют ими по детям или девушкам, а потом насилуют их или увечат. Жертва не кричит и не сопротивляется. Самый ужас начинается после, когда через пару-тройку часов возвращается чувствительность. Когда я был помладше, мы с братом находили таких людей, брошенных на помойках или под мостами. Человек еще толком не обрел способность двигаться, но уже чувствует боль и кричит. Мы вытаскивали их и отвозили в госпиталь. Некоторые умирали по дороге от болевого шока или кровопотери. Некоторые выживали. Как Сайна. Ей надели на голову мешок, чтобы она не опознала насильников. Солдаты, конечно, жили в казармах в Верхнем городе и всегда были при оружии, но у многих в Нижнем городе остались родные – родители или братья-сестры, которых пока не удавалось вытащить из нашего мира. Солдаты боялись, что родня или друзья жертв начнут мстить, но незаконные развлечения манили сильнее страха потерять отца или сестру. Мне мешок на голову не надевали. Во-первых, это был официальный рейд, а не какие-то полулегальные вылазки, во-вторых, солдаты все равно были в шлемах. Меня ударили сначала прикладом, потом несколько раз ногами и грубо заволокли в машину. Я ничего не чувствовал, но понимал, что к утру эти побои дадут о себе знать. Насколько гуманнее была армия в прошлом. Пулю в голову – и нет тебя. Меня привезли во Дворец правосудия. С фронтальной стороны он действительно выглядел как дворец: шпили, башенки, изумрудный купол Зала заседаний, огромные окна, убранные белоснежными занавесями. А перед ним – дивный сад с клумбами и деревьями, подстриженными в виде геометрических фигур – конусов, шаров, кубов, пирамид. И подсветка… Прожекторы направляли золотистые лучи на зеленый купол, и он светился, как огромное изумрудное яйцо, словно бы упавшее с неба на здание. Дворец был виден даже из Нижнего города, но обманчивость его красоты мы все знали с детства. Позади этого живописного фасада располагалась тюрьма с холодными тесными камерами без окон, с бесконечными коридорами и допросными комнатами. Те, кто попадал во Дворец правосудия (в теневую его часть, конечно же), оттуда не возвращались. Нарушителей закона приговаривали либо к казни, либо к нескольким десяткам лет каторжных работ, где преступники и находили свою смерть. А если кто и доживал до конца срока, то возвращался домой инвалидом – и в физическом плане, и в психическом. И вот я угодил в это страшное место. Мне всего лишь 22 года, и если суд назначит мне 30 лет каторжных работ, то лучшие свои годы я проведу на каменоломне. Скорее всего, умру тоже там, а если и вернусь домой, то немощным стариком, изъеденным сотней болезней. Впрочем, революционеров не отправляют на каторгу. Меня, вероятней всего, казнят. Умирать я тоже не хочу, хотя не раз об этом думал. Но смерть не так страшна, когда ты находишься по ту сторону Реки и когда тебя окружают друзья. А когда ты один, беспомощный и обездвиженный, когда тебя волокут, как мешок с картошкой, по мрачному коридору, то смерть уже не кажется ни прекрасной, ни далекой. Она идет рядом с тобой, заглядывает тебе в лицо и ухмыляется хищным ртом, полным мелких и острых, как бритва, зубов. Камера оказалась, на удивление, уютной. С потолка лился мягкий матовый свет, светло-серые стены, обитые рыхлым материалом, создавали ощущение больничной палаты. Я в больницах ни разу не был, но видел их на рекламных буклетах, которые иногда заносило в Нижний город ветром с Каменного моста. Вместо кровати на полу был постелен толстый и упругий матрас. В дальнем углу камеры имелась полупрозрачная ширма, за которой находился унитаз. Никакого уединения эта перегородка не создавала, скорее, просто защищала остальную часть камеры от брызг и прочего. Меня бросили на матрас и ушли. Я лежал не очень удобно. Вернее, я не чувствовал никакого дискомфорта, но по тому, как завернулась набок моя голова, понимал, что поплачусь за эту позу болью. Я старался не думать об этом, но все равно чутко прислушивался к тому, что происходит в моем организме, пытаясь уловить, когда же начнется отходняк от паралича. Я пытался заставить себя думать о своей незавидной судьбе, пытался придумать план побега или решить, как вести себя на допросе, но мысли в голове путались и возвращались к моему телу. Я ощущал, как начинает ныть спина и шея, потом ожили те места, куда меня били солдаты. После этого я мог уже двигать руками и ногами, вертеть головой, но приподняться на руках было еще сложно. Кое-как я перевернулся на спину и лежал, закрыв глаза. Мне казалось, так легче переносить боль. В этот момент и пришел Джета. Я не слышал, как открылся замок на двери, – уловил только какое-то движение и повернул голову. Ко мне в камеру вошел мужчина лет сорока. Он был одет странно для такого места – в серую водолазку и узкие походные брюки, заправленные в высокие, почти во всю голень, сапоги. Казалось, он только что изучал жизнь обитателей болот и, не переодеваясь в форму, явился ко мне. – Нико Форлан, – его голос звучал устало и небрежно, и он как будто не спрашивал меня, а напоминал мне, кто я есть. – Ты арестован по подозрению в связи с радикальной группировкой, называющей себя Братством. Я плохо улавливал слова, видимо, сказывался побочный эффект от парализующих лучей, но одно слово меня обнадежило, даже вдохновило – «по подозрению». То есть точно они не знают, а лишь подозревают, что я связан с Братством. Это мой шанс. Мой билет на свободу. Я выкручусь. Я буду все отрицать. Я буду врать. Я буду давить на жалость. Все равно они ничего не смогут доказать. – Меня зовут капитан Джета, я твой дознаватель, – мужчина прошелся вдоль стены и встал так, чтобы я мог лучше его видеть. – Мои коллеги не одобряют такой метод работы, но мне он нравится тем, что позволяет экономить уйму времени. Давай я сразу расскажу тебе о своих планах. Через три дня тебя казнят, я уже отдал распоряжение подготовить газовую камеру. У меня перехватило дыхание и показалось, что я проваливаюсь в какую-то яму. – Эти три дня ты проведешь так, что смерть покажется тебе неплохим вариантом, – Джета скрестил руки на груди и взглянул мне в глаза. – Да, Нико, тебя ждут пытки, боль, страх и прочие неприятные вещи. И я знаю, что тебе совсем не хочется такого конца. Ты молод и наверняка влюблен. Тебе есть ради чего жить. Снова пауза, и я догадался, что сейчас за ней последует предложение, от которого я не смогу отказаться. – Этот план придумал я, и я всегда ему следую, – продолжал капитан. – Но я могу и менять его. Если ты, например, захочешь сотрудничать и рассказать нам все, что ты знаешь, то мы тебя отпустим. Да, просто возьмем и отпустим. И я даже не стану подписывать твой запрет на работу. Я понимаю, что ты молод и можешь принести нашей стране много пользы. Запугивает! Руперт говорил, что дознаватели часто так делают. Еще они любят врать, что другие задержанные раскололись и всех сдали, и нет нужды отпираться. А еще они любят угрожать убить родных. Что ж, тут мне бояться нечего. Мои родители и мой брат мертвы. Вала, с которым мы угодили в западню, я в машине не видел. Среди задержанных были одни незнакомые лица, а значит прижать меня предателями-товарищами не получится. Я прикрыл глаза. – Ты мне не веришь, – голос Джеты потеплел. – Никто поначалу не верит. Все думают, что я просто запугиваю. Но я же сказал, что мой метод отличается от метода моих коллег. Они хитрят, угрожают убить родных, врут, что другие задержанные уже заложили своих подельников. Я не вру, Нико. Я раскрываю перед тобой все карты. Если ты выдержишь три дня пыток и не расколешься, то нет смысла больше возиться с тобой – тебя казнят. Если же боль окажется сильнее твоей преданности, ты мне все расскажешь. Мой метод очень практичный: я экономлю государству деньги на твое содержание. Я снова открыл глаза, чтобы убедиться, что это не сон. О нет, капитан был реален. Он стоял в двух метрах от меня и смотрел с неким подобием сочувствия. – Если ты боишься боли, можешь начать говорить прямо сейчас, – Джета развел руками. – Бояться – это нормально. Я сам боюсь боли и, наверное, окажись я на твоем месте, я бы всех сдал. Потому что идея – это идея, а мое тело – это мое тело. Никто, кроме меня, не знает, сколько оно дарит наслаждений и как полезно в хозяйстве. Я не буду клеймить тебя, не буду подписывать никаких бумаг, которые могут испортить тебе жизнь. Наоборот, наш договор будет только нашим, и никто о нем не узнает. Начинает расписывать прелести предательства. Нет, капитан, меня этим не возьмешь. Я тут всего лишь по подозрениям, так что никаких имен я тебе называть не буду. – Я понимаю, что такой выбор сложен: спасешь себя, но подставишь друзей. Тебя будут считать предателем и отвернутся от тебя. Хреновый расклад, согласен. Но ты будешь жив и, что немаловажно, здоров. Найдешь себе новых друзей и забудешь сегодняшнюю ночь, как страшный сон, – Джета сунул руки в карманы. – Принять решение нелегко, я знаю. Поэтому я оставлю тебя на часок. А потом вернусь, и ты скажешь, куда мы пойдем – в мой кабинет записывать твои показания или в подвал к изобретениям профессора Шлакера. До встречи, Нико! Он махнул мне рукой, как старому другу, и вышел из камеры. Дверь за ним все так же бесшумно закрылась. И вот теперь на меня накатил страх. Руперт готовил нас к этому, говорил, что может начаться паника. Мы учились подавлять ее, справляться с нервами, побеждать страх. Я один из немногих, кто прыгнул с крыши собора. Тех, кто не прыгнул, Руперт назвал людьми. «Вы просто люди, – сказал он, – и ваш прыжок еще впереди». А нас – меня, Вала, Тай-ти – он назвал героями. Сказал, что отвага – это нокаут для страха. Его слова врезались мне в память и сейчас воспроизводились с поразительной точностью. Я даже слышал запах полыни и ощущал дуновение ветра, как тогда. Но сегодня эти слова не действовали на меня. Они ударялись о мое сердце и отскакивали, как горох отскакивает от каменной стены. Тогда мне казалось, что я герой и мне по плечу любые испытания. Сейчас я был уверен, что я просто испуганный и слабый мальчишка, который поверил во вранье взрослых. Меня удручала эта мысль – не то, что Руперт соврал мне, а то, что я ему поверил. Позволил себя облапошить. Если я выберусь из этой передряги, я запрещу мальчишкам прыгать с крыши собора. Это не делает героем – это вселяет ложную уверенность. Чтобы заглушить обиду, я решил победить сложившуюся ситуацию разумом. Разложить все по полочкам и выработать тактику. Этому меня учил брат. Он сам так делал, когда ему предстояло принять сложное решение. У него всегда получалось проигрывать разные варианты развития событий, а потом выбирать тот, который принесет больше выгоды. Или меньше ущерба. Самостоятельно я такого еще не делал, поэтому представил, что Алекс жив, что он рядом со мной. Я даже начал слышать его тихий, сипловатый голос. Итак, допустим, Джета не соврал и меня на самом деле ждут пытки и казнь. Это значит, что моя жизнь закончится через три дня. Нужно будет потерпеть всего три дня – и потом отойти в мир иной героем. По крайней мере, я останусь таковым в памяти моих друзей, а Руперт напишет мое имя на стене Славы. Остается один вопрос – смогу ли я вытерпеть? Если не смогу, то мне придется отвечать на вопросы Джеты. Назвать командира Братства, назвать его помощников, всех наших братьев. Я не хочу предавать тех, кто спас меня однажды, дал кров, еду, дал надежду на будущее и цель в жизни. Я не хочу подставлять под удар Вала, Руперта и Сайну, и других ребят, с которыми мы столько всего пережили вместе. А что если мне соврать? Выдумать несуществующие имена и указать на заброшенные места? Конечно, Джета проверит информацию и, скорее всего, поймет, что я вожу его за нос. Что будет тогда? Он убьет меня – это совершенно точно. Возможно, даже не так гуманно, как газовая камера. Нет, этот вариант отметаем. А что если я выдам не всех, а только парочку новичков? Они мало знают и, если их схватят, не смогут навредить остальным. Пожертвую пешками, чтобы спасти главные фигуры. Вот только кого сдать и поверит ли мне Джета, что я не знаю больше никого? Я стал думать, кем можно пожертвовать. На ум первыми приходили братья Премьер. Их привел Вал. Подобрал где-то за пустырем полгода назад. Собственно, кроме Вала и меня, эти пацаны никого и не знают толком. Про Руперта только слышали, но как он выглядит, вряд ли скажут. Но мне почему-то стало жалко этих парней. Меня прибило к Братству в шестнадцать лет, а этим и того меньше. Вот если бы меня – после почти года скитаний, голода и болезней – подобрали, отмыли, откормили, а потом бы сдали капитану Джете – что почувствовал бы я? Нет, надо слить кого-то поматерее. Может, Тонга? Вал говорит, что Тонг – стукач, поэтому с ним мало общаются, никакой информации ему не дают. Если я выдам стукача, Джета меня раскусит. Я метался от одной фамилии к другой. Сдавать друзей мне не хотелось, а кого хотелось – те сыграли бы против меня. Метания мои прекратила одна простая и здравая мысль: пока капитан не предоставит мне гарантий, глупо верить ему. Он обещал меня отпустить, но что если он не выполнит обещание? Я назову ему фамилии, а он казнит меня. Он ведь уже заказал газовую камеру. Скажет, что отменять казнь не положено. Нет уж, капитан! Нас, членов Братства, так просто не возьмешь. Так я и встретил Джету – с гордо поднятой головой и красноречивым молчанием.

***

Когда мне было… сколько же мне было тогда? Очень мало. Еще была жива мама, и мы жили в двухкомнатной квартире в заводском блоке. Значит, лет пять мне было. Так вот, в столь нежном возрасте я впервые увидел казнь. Ее показывали по телевизору. Мама была против, но отец сказал, что подобные зрелища являются хорошей прививкой против всяких глупых мыслей. «Пусть видят, как заканчивают люди, которым хочется все разрушать», – сказал он. Камеры тогда были не газовые, а вакуумные. Преступника помещали в стеклянный куб и медленно выкачивали оттуда воздух. Медленная и мучительная смерть, после которой человек выглядел, мягко говоря, отталкивающе. Такова была цель – напугать зрителей, показать, что любая попытка свергнуть режим приводит к таким вот плачевным последствиям. Собственно говоря, и до казни тот преступник выглядел так, что отбивал все желание даже помышлять о революции: черный от крови рот, заплывший глаз, сломанная челюсть. Складывалось ощущение, что после таких побоев он не очень понимает, что происходит. Руперт рассказывал, что Архитектор 15-й, который тогда был у власти, считал тактику запугивания особенно действенной, но, увы, добился лишь обратного результата. Люди сочувствовали повстанцам, казни которых еженедельно показывали по телевизору. Зрители видели в этих искалеченных людях героев и проникались ненавистью к властям. Поэтому, когда к власти пришел Архитектор 16-й, телеказни отменили. Повстанцы, попадающие в руки властей, просто бесследно исчезали. Обычный люд даже не знал о них – о сотнях, сгинувших в коридорах таких вот Дворцов, как наш. Руперт говорил, что забвение – самое страшное, что может случиться с героем. Памятуя о том казненном в моем далеком детстве повстанце, я готовился к тому, что меня будут бить. Выбьют мне зубы, сломают нос, изуродуют, как бог черепаху. Но вместо этого Джета вдруг завел со мной душевный разговор. Я понял, что он сбивает меня с толку, поэтому весь подобрался. – Ты молчишь – и это хорошая тактика, – сказал капитан, усаживаясь напротив меня в удобное кресло, повторяющее анатомические изгибы человеческого тела. Видимо, система правосудия заботилась о здоровье дознавателей. Чего нельзя сказать о пленниках: я был привязан к гладкому пластиковому столбу. – Я бы сам выбрал такую же тактику, – покачал головой капитан и улыбнулся, словно вспомнил что-то приятное. – Мы с тобой очень похожи, Нико. Даже больше, чем тебе хотелось бы. Видишь ли, я тоже начинал как революционер… Это меня удивило, если не сказать больше. Но я быстро взял себя в руки: не поддаваться эмоциям! Он говорит это, чтобы вызвать у меня доверие, сократить дистанцию между нами. Как только я поддамся на эту уловку, он расколет меня, как пятилетнего мальчишку. Я стиснул зубы. – Я родился и вырос в Верхнем городе. Я не знал, что такое голод или лишения. Мой отец был врачом, а мать работала на телевидении. Как-то не вяжется такая сытая и спокойная жизнь с восстаниями, да? – Джета покачал головой. – Раз в два года отец выезжал в Нижний город, чтобы отобрать крепких и здоровых парней для службы в государственной армии. Многие хотели стать солдатами, потому что для жителей Нижнего города это был билет в лучшую жизнь. Работа, за которую платят хорошие деньги, госпаек, возможность помогать родным, оставшимся в нищете. Мне было четырнадцать, когда я напросился с отцом в эту поездку. Он долго сопротивлялся, но все же взял меня. И что же я увидел в Нижнем городе? Я увидел людей. Не тупых животных, как часто называли вас в нашем обществе, а обычных людей, которые смеялись и плакали, которые шутили и скандалили. Они ничем, кроме места проживания, не отличались от жителей Верхнего города. Тогда-то в моей душе и зародилось это щемящее чувство несправедливости. Почему мы относимся к ним так, будто они биологический мусор? Почему угнетаем их? Увы, в Верхнем городе не было никакой радикальной организации, к которой я бы мог примкнуть, поэтому я решил действовать в одиночку. Я поступил на юридический факультет, я решил изучить эту систему мироустройства и взорвать ее изнутри. Капитан Джета умолк и опустил глаза. То ли вспоминал молодые годы, то ли давал мне возможность подать реплику. Но я молчал. – Чем больше я изучал историю и политические науки, тем сильнее впадал в уныние, – наконец, снова заговорил капитан. – Вам в школе вряд ли рассказывали об этом, но всего 120 лет назад в нашем государстве царил иной строй. Люди были равны, жили в мире и достатке, все получали образование и медицинское обслуживание. Что же случилось с этим миром, Нико? Почему он рухнул? Потому что чем больше люди получали, тем больше им хотелось. Сколько бы благ им ни преподносила цивилизация, они все время были недовольны, все время требовали еще. Больше, красивее, удобнее. Это привело к катастрофе. Благостный мир раздулся и лопнул. На его обломках был построен наш мир. Неказистый, но, на удивление, стабильный. За 120 лет – ни одной войны! Тебя это не шокирует, Нико? Я опять промолчал. Пока не вступаешь с человеком в диалог, ему не удастся заболтать тебя. – Меня шокировало. Я начал еще рьянее изучать историю, не спал ночами, копаясь в архивах. Я потратил на это несколько лет и пришел к неожиданному и неутешительному выводу. Наш мир похож на весы. На одной чаше весов – благополучие одних людей, а на другой – неблагополучие других. Пока чаши находятся в равновесии, мир стабилен. Но стоит начать перекладывать гирьки на какую-то одну чашу, как мир рушится. Он теряет точку опоры и катится в тартарары. Я улыбнулся. Руперт говорил об этом. Все богачи Верхнего города уверены, что существующий строй – единственно возможный. Конечно, сидя в шезлонге на солнышке, легко думать, что мир должен быть устроен именно так. А вот когда стоишь по колено в ледяной воде, думается совершенно иначе. – Однако думы обо всем человечестве – это слишком абстрактно. Это размытая цель, которая поглощает много времени и энергии, не приближая тебя к конкретике, – Джета резко встал и подошел ко мне. – У каждого повстанца помимо глобальной есть еще и своя цель. Прославиться. Отомстить. Пробиться к власти. Какова твоя цель, Нико? Это вопрос меня озадачил, потому что в таком ключе на нашу деятельность я никогда не смотрел. Я невольно задумался, вспоминая слова и действия других членов Братства. У каждого, действительно, была какая-то своя цель помимо общей. Тай-ти все время рассказывал о ресторанах. Он где-то раздобыл журнал из Верхнего города, на страницах которого элегантно одетые мужчины в обществе ослепительных красавиц ели какую-то непонятную еду за столами, укрытыми белоснежными скатертями. Тай-ти – худой, как скелет, и вечно голодный – мог часами фантазировать, как он будет ходить по ресторанам после свержения власти Архитекторов. Сайна мечтала найти тех солдат, что изнасиловали ее, и убить их. Вал хотел выучиться на доктора. У нас в Нижнем городе был госпиталь, но там лечили только тех, кто работал на заводе и кто получал какую-то травму. Но очень многие и взрослые, и дети умирали от каких-то неведомых болезней, как, например, моя мама. Сначала она очень ослабла. Подняться на третий этаж, где была наша квартира, для нее стало непосильной задачей. Она задыхалась, потела так, словно пробежала несколько километров, у нее дрожали ноги и темнело в глазах. А потом она просто упала на кухне и умерла. В считанные минуты. И отец ничего не смог сделать. Мое молчание Джета истолковал по-своему. Он сунул руки в карманы и несколько обиженным тоном произнес: – Я спрашиваю это не из праздного любопытства. Просто я наверняка могу помочь тебе. Андресу Кочеку я ведь помог… Это имя заставило меня вздрогнуть. Андреса я знал, он был нашим соседом по бараку, куда мы перебрались с братом после смерти отца. Многие считали его трусом и стукачом. Андрес состоял в какой-то радикальной группировке, и однажды на их сходку нагрянули солдаты. Во Дворец замели тогда всех, а выпустили через три дня только Кочека и при том с бумагой, которая запрещала увольнять его с завода или понижать в должности. Из-за этого с Андресом мало кто общался, но он словно и не жаждал общения. – Десять лет назад меня назначили дознавателем по делу Кочека, – Джета прошелся по камере. – Тогда я только-только начал внедрять свой метод в работу. Я спросил Андреса, какова его цель в революции. Он сказал, что хочет добиться права работать. Мы с ним говорили долго, почти всю ночь. Обсуждали нюансы, рассматривали разные варианты. В результате Андрес ушел отсюда с пожизненным правом на работу, а его идею я вынес на рассмотрение Архитектору 16-му. И что мы имеем теперь? Мало кто из рабочих знает, что своим правом менять работу по собственному желанию они обязаны Кочеку. У меня перехватило дыхание. Тихий изгой Андрес сделал для рабочих больше, чем все революционеры вместе взятые! И хоть Руперт называл этот закон подачкой и пылью в глаза, многим жителям Нижнего города он серьезно облегчил жизнь. Те, кого еще в детстве приписали на завод, смогли уволиться и найти работу поближе к дому. – Так чего хочешь ты, Нико? Возможно, я помогу тебе. Тебе и тысячам таких же парней. Я колебнулся. Тактика молчания уже не казалась мне верной. В конце концов, к ней я всегда смогу вернуться. – Я хочу учиться, – помявшись, ответил я. – Учиться? На кого? – в глазах Джеты вспыхнул интерес. – Не знаю, – я хотел пожать плечами, но крепления, удерживающие меня у столба, не дали пошевелиться. – На инженера. На строителя. – Не может быть! – капитан заметно оживился, хоть и не утратил свою спокойную грацию движений. – Это просто невиданная удача, Нико! Я как раз разрабатываю реформу системы образования. Его оживление меня напугало. Я вжался в столб. – Понимаешь, я еще в подростковом возрасте, после посещения Нижнего города, понял, что система образования задыхается. Да, учиться в университетах имеют право только жители Верхнего города, – Джета подошел ко мне и стал говорить, будто с каким-то коллегой, будто мы встретились в рекреации университета, а не в допросной камере. – Но, поверь мне, не все, кто учатся в университете, на самом деле хотят получать знания. Юноши и девушки ходят на занятия нехотя, не усваивая полученную информацию. И вот что я придумал: ввести в университеты квоты на обучения детей из Нижнего города. Среди вас есть те, кто жаждет знаний, кто может их получить и принести пользу не только нашему городу, но и всей стране. «Как профессор Шлакер, например», – злорадно подумал я. – Ты можешь стать тем первооткрывателем, с помощью которого я докажу, что моя система работает, – Джета смотрел на меня так, словно я был его спасением. – Ты поступишь в университет и выучишься на инженера, и я уверен, что по уровню знаний ты превзойдешь многих студентов из Верхнего города. И тогда Архитектор признает мою систему рациональной, выделит деньги на отбор и подготовку абитуриентов из Нижнего города. Я ощутил приступ паники. Я готовился терпеть боль, готовился стоически вынести испытание и достойно принять смерть, а вместо этого меня подбивают на государственные реформы. – Но ведь вы что-то потребуете взамен? – осторожно поинтересовался я. – Шпионить за кем-то, да? Писать доносы… Капитан улыбнулся так, словно не ожидал от меня такой догадливости. – То, что я потребую от тебя, покажется тебе странным или даже невыполнимым, – серьезно заговорил он. – Ты должен будешь оборвать все контакты с твоими друзьями. Стать добровольным изгоем. Да, о тебе, как и об Андресе, будут говорить с презрением. Возможно, никто так и не узнает, кому обязаны внезапной возможностью получения образования. Ты выйдешь отсюда завтра, вернешься к себе домой. Как только я найду тебе жилье и какую-нибудь работенку, чтобы ты мог обеспечивать себя, я пришлю за тобой людей. У меня есть два знакомых преподавателя, которые одобряют мою образовательную тактику. Мы обговорим с ними программу твоей подготовки, ведь через три месяца начнутся вступительные испытания в университеты. Ты должен сам сдать экзамены, а значит тебе придется очень потрудиться, чтобы нагнать абитуриентов. С того момента, как ты поступишь в университет, начнется наш эксперимент. Но до этого момента никто не должен об этом знать. У меня участился пульс. Университет! Это не шутка! Я смогу обучаться в Верхнем городе, смогу стать специалистом! Научусь строить дома! – Оборвать все контакты тебе нужно будет для своей безопасности, – понизив голос, завершил мысль Джета. – Подумай сам: тебя схватили, привезли во Дворец правосудия, а потом просто отпустили. Это вызовет подозрения и даже ненависть. Тебя будут считать предателем и, возможно, постараются убить. В целях безопасности Братства. Или просто из зависти, что у тебя вышло пробиться в лучшую жизнь. Я подавленно молчал. – Я не могу оставить тебя в Верхнем городе сейчас, потому что у меня ничего не готово – нет ни жилья для тебя, ни работы, ни договоренности с преподавателями. Я не знаю, сколько времени уйдет на подготовку всего этого – неделя, может, две. Поэтому ты должен вернуться домой. – Как это слишком просто, – буркнул я. – Поверь мне, просто не будет! – усмехнулся Джета. – Через три камеры отсюда идет допрос твоего коллеги Валентина Белла. У меня екнуло сердце: Вала все же поймали! Видимо, просто везли в другой машине. – У него дознаватель старой школы, который будет использовать все те приемы, о которых я говорил: угрожать жизни родственников, врать, что ты раскололся и всех сдал, – бесстрастно продолжал капитан. – Думаю, Валентин долго не продержится. Уже завтра он запоет канареечкой и выдаст и Руперта Грина, и всех его помощников, и места вашей дислокации. После этого Валентина приговорят к каторжным работам, и он прямиком из Дворца отправится на каменоломню. А вот ты вернешься домой. И несмотря на то, что сдал всех Валентин, предателем будут считать тебя. Поэтому я и прошу оборвать все отношения с Братством. На меня вдруг накатила невыносимая тоска. Так тяжело мне было только после смерти Алекса, когда я осознал, что остался совсем один в этом мире. Мне тогда только-только исполнилось пятнадцать, а работать на заводе я имел право лишь с шестнадцати лет. Меня выселили из барака, потому что занимать жилплощадь могли только рабочие. Я ночевал под дождем в подворотне, укрывшись какой-то вонючей робой, которую нашел на заброшенной стоянке, и плакал от бессилия и тоски. И вот снова похожее чувство, будто меня опять выгнали на улицу. И я снова один-одинешенек против враждебного мира. – Я понимаю, что решение непростое, – после паузы снова заговорил Джета. – Я готов дать тебе время до завтра. Обдумай все – в том числе и то, как ты будешь защищать свою жизнь в Нижнем городе. Ну и конечно, готов ли ты учиться. Просто если вдруг ты облажаешься, это ударит не только по тебе, но и по всем инициативам, направленным на улучшение жизни людей Нижнего города. Я не знал, что сказать. Я был настолько растерян, что не мог собраться с мыслями, не мог критически оценить сказанное Джетой. На моем лице проступала глупая детская улыбка, которую я всеми силами пытался стереть. – На сегодня закончим, – капитан сменил доверительный тон на официальный. – Но соблюсти формальности все же нужно, поэтому прошу прощения… В его руках оказался какой-то пульт. И прежде чем я успел что-либо сообразить, столб, к которому я был привязан, пустил по моему телу электрический разряд. Жгучая молния ударила во все суставы, скрутила в жгуты мышцы. Я заорал от внезапной боли, в одну секунду забыв обо всем, о чем мы только что говорили.

***

Кончики пальцев еще не обрели чувствительность. Я не знал, стоило ли мне беспокоиться об этом. Какое-то время назад я не чувствовал пальцев целиком, а сейчас онемение осталось только в подушечках. Наверное, к утру все наладится. Я поймал себя на малодушной попытке не думать о главном. Лежал на матрасе и размышлял о том, вернется ли чувствительность пальцам, хотя мне надо было думать о предложении Джеты. Обучение в Верхнем городе. Еще вчера я мог о таком только мечтать. Если бы мне сказали, что во Дворце правосудия делают такие сногсшибательные предложения, я бы сам сдался туда. Но именно это меня и настораживало. Какая-то слишком простая и слишком доступная мечта. За 22 года жизнь научила меня, что за такие предложения придется платить намного, намного дороже. Я вспомнил старину Андреса. Мы делили с ним блок на две комнаты в заводском бараке. Квартиры, какая была у нас в заводском блоке, полагались только семьям с детьми. После смерти отца нас с братом переселили в барак, потому что он уже работал на заводе. Андрес был тихим и почти идеальным соседом. Он не пил, не дебоширил, он был аккуратен и чистоплотен. Он никогда не оставлял после себя грязной посуды на кухне или мыльных луж в ванной. Я любил разговаривать с ним, хотя этого не одобряли жители нашего барака. Да и Руперт, узнав, что я общался с Кочеком, осуждающе покачал головой, хотя ничего мне не сказал. Мне нравилось в Андресе его спокойствие. Он как будто нашел такое место, куда не долетают ветра ни одной бури. Он был непоколебим. И я, взбудораженный и обиженный, часто в его присутствии обретал покой и уверенность в себе. Андрес с неохотой, но все же рассказывал о своем революционном прошлом. На мой вопрос, почему он перестал бороться за свободу, он отвечал: «Меня излечили от этого». Тогда, в двенадцать лет, я этого не понимал. Зато вдруг сейчас эти слова заиграли для меня новым смыслом. Раньше я думал, что Андресу пытками или страхом отбили желание бороться за свободу. Но теперь я понимал, что он достиг своей личной цели, получил то, ради чего пошел в радикальную организацию. Когда цель достигнута, продолжать борьбу не имеет смысла. Я чувствовал, что успокоюсь, как Кочек, едва достигну своей цели. Предложение Джеты не такое уж тривиальное. Может, я на самом деле смогу сделать больше, если соглашусь на него? По сути, как революционер я уже бесполезен: если вернусь, меня перестанут считать своим, оттолкнут, а если не вернусь… Мертвый, я точно не принесу никому пользу. Разве что стану одной из легенд в устах Руперта. Кстати, личность нашего предводителя теперь вызывала у меня больше вопросов, чем раньше. Сколько ему лет? Пятьдесят? Он явно старше Джеты. Он на повстанческих делах собаку съел, но так и не продвинулся дальше мелких вылазок типа той, на которой нас с Валом сцапали. Руперт почти тридцать лет занимается революцией, но так никого и не сверг. Видимо, его личная цель – просто командовать тремя десятками вдохновенных мальчишек, которые смотрят ему в рот и жадно ловят каждое слово. Большинство из этих новобранцев погибло, некоторые «излечились», как Андрес. А Руперт все продолжает свою священную войну, которая не имеет решительных действий и не наносит урона врагу. Если меня казнят, я точно не помогу никому из Братства, никому из Нижнего города. Если я приму предложение Джеты, я дам шанс многим. Пусть не всем, а только самым умным, самым жадным до знаний. Я получу нормальную профессию, я научусь строить дома, а такие, как Вал, научатся лечить людей. Но что будет дальше? Мы придем к своей мечте, но все наши старания будут по-прежнему оседать в Верхнем городе. Мы будем строить для богачей, лечить богачей, учить богачей. А жители Нижнего города по-прежнему будут умирать в ветхих бараках от неизвестных болезней. В голове опять зазвучал голос Алекса. Спасти десять жизней лучше, чем не спасти ни одной. В этом мире невозможно дать всё и всем, тут Джета прав. И получив пропуск в лучшую жизнь, я могу протащить с собой еще десяток умных парней. После этого врата за нами захлопнутся. Такой путь избрал бы мой брат. Такой путь одобрил бы мой отец. Этот вариант выбрал Андрес. Почему же мое сердце не чувствует покоя? Той ночью в подворотне, завернутый в вонючую робу, я плакал. Меня угнетало чувство, что всем на меня плевать. Я живой человек, у меня есть чувства, но меня выкинули на улицу, как сломанный табурет. Я утешал себя фантазиями о том, что если бы у меня была возможность, я бы не позволил людям страдать. Я бы защитил беззащитных, я бы дал кров обездоленным, я бы поддержал сломленных. Но я был один против целого мира, и этот мир готовился меня сожрать. Стал ли я сильнее после той ночи? Не думаю. Она сломила меня. Я превратился в бездомную собаку, которая знает только пинки. Я стал серой тенью без имени, без чувств, без прошлого и, увы, без будущего. Попал бы я тогдашний в списки абитуриентов Верхнего города? По сути, то спасение, про которое мне говорил Джета, определяется только степенью везения того или иного человека. Одному повезло – и ему дали шанс, а другому не повезло, и он остался безымянной тенью, как я шесть лет назад. Хорошо, допустим, я выучусь и продолжу программу Джеты. Допустим, я или кто-то еще без устали будет рыскать по Нижнему городу, отыскивая талантливых и смышленых ребят и девчонок. А как быть тому, кто не блещет интеллектом? Я вспомнил про Тай-ти. Он старше меня на год, но прошлой весной с трудом освоил умножение однозначных чисел. Тай-ти читал по слогам, долго складывал и вычитал, а умножение отнимало у него столько же сил, сколько и взбегание на крышу по лестнице собора. Но при этом он был славным малым. Он заразительно смеялся, подкармливал бродячих котов и собак. Несмотря на свою ужасную худобу, он очень красиво танцевал, выделывая такие па, что порой казалось, будто кости в его теле размягчились. Как быть с Тай-ти? Он точно не потянет университет, но оставить его в этом ужасном мире голода и лишений я не мог. Его и тысячи таких же, как он.