Выбор свободы

Меня подвесили за руки к свисающему с потолка крюку. Высота крюка регулировалась, так что пока я стоял ногами на полу, но при желании капитана мог бы и болтаться, как туша в мясной лавке. – Протокол требует менять методы воздействия на каждом новом допросе, – со скукой пояснил Джета. – Так что… ты подумал над моим предложением? – Это очень заманчивое предложение. Наверное, лучшее из всех, что я услышу за свою жизнь, – осторожно начал я, но капитан меня перебил: – Чувствую, что сейчас будет жирное «но». Я опустил глаза. Может, еще не поздно? Может, перевести разговор в русло обсуждения деталей? – Я не могу, – практически выдавил я. – Прости… что?! – капитан улыбнулся, как будто я неловко пошутил. – Я не могу принять его. На лице Джеты отразилось неподдельное разочарование. Он застыл с этим выражением на минуту или даже больше, и мне вдруг стало неловко от этого. Дурацкая ситуация! Положение тоже дурацкое! – Ты что… учиться расхотел? – подбирая слова, проговорил капитан. – Н-нет… – Тогда в чем дело? – Я не могу… не хочу так. – Так – это как? – мне казалось, что еще секунда – и Джета взорвется нецензурной бранью. Я облизал губы. Этой ночью я принял решение, но так и не придумал, как сообщить о нем капитану. Мысли в голове путались, я враз забыл все слова, и на ум приходили только междометья. – Испугался за свою жизнь? – Джета понимающе покачал головой. – Да, это будет непростой период. Может, тебя попытаются грохнуть. А может, не захотят связываться. Но ты же повстанец! Отчаянный малый. Тебя не должны пугать такие вещи. – Я не… за свою жизнь переживаю, – с трудом выговаривая слова, возразил я. – Просто это… ну как-то неправильно, что ли… Джета прищурился и слегка наклонил голову вперед. – Четырнадцать лет работаю дознавателем. Думал, что уже все повидал, – задумчиво протянул он. – Видел, как дети писали ложные доносы на родителей. Видел, как родители отрекались от детей. Как братья предавали друг друга, как люди соглашались на отвратительные вещи – лишь бы им сохранили жизнь. Но такое вижу впервые – чтобы человеку предложили помилование, а он сказал, что это неправильно. Я поморщился. В данной интерпретации мои слова действительно звучали нелепо. – Послушай, Нико, тут ведь не кружок по интересам. И я тебя не на праздник приглашаю, – Джета подошел ко мне вплотную. – Речь идет о том, умрешь ли ты послезавтра, или будешь жить долго и, надеюсь, счастливо. Его лицо было так близко, что я мог детально рассмотреть его глаза. У него был интересный цвет радужной оболочки: сине-зеленый – как цвет купола Дворца правосудия в солнечный и ясный день. Тогда небо изливало свою синь на изумрудное стекло, и оно становилось такого необычного цвета. А на левом глазу Джеты рядом со зрачком были две темно-рыжие точки, словно радужку начала проедать ржавчина. – Я понимаю, что меня ждет при обоих раскладах, – тихо, но четко заговорил я, не сводя взгляда с рыжих точек в глазу капитана. – Если я пойду учиться, я смогу работать только на благо Верхнего города, а жители Нижнего так и останутся… – Ты дашь им надежду, болван! Сколько парней и девушек получат шанс вырваться из нищеты! – Но сколько еще останется там – прозябать и умирать! – я неожиданно повысил голос. – Я не смогу быть счастливым, зная, что мой путь – для единиц. – Всех нельзя спасти! – Джета тоже распалился. – Это утопия. В реальности расклад такой: либо ты спасаешь двадцать человек, либо никого! Двадцать лучше, чем ноль! – Я хочу спасти двадцать тысяч! Капитан отпрянул, нервно прошелся по камере, снова вернулся ко мне: – Как? Как ты спасешь двадцать тысяч, если послезавтра тебя казнят? – В моей реальности расклад такой: или двадцать тысяч, или смерть. Джета шумно выдохнул, провел рукой по коротко стриженным волосам. – Решил подляну мне подложить? – усмехнулся он одним уголком рта. – Классовая ненависть, да? Считаешь меня слабаком, которому не хватило духа пойти против системы? – Нет. – Считаешь меня пустобрехом? – Нет. – За последние десять лет я реализовал три проекта, которые облегчили жизнь людям Нижнего города, – Джета начал загибать пальцы. – Возможность менять работу – раз! Медицинская помощь рабочим завода не только при травмах на производстве, но и при других заболеваниях – два! Введение в школах обучения рабочим профессиям – три! Это новшество дает преимущество молодым работникам. Теперь они могут приходить на завод, уже имея знания и опыт, а значит, могут миновать должность разнорабочих и устраиваться на более оплачиваемые места. – Капля в море, – буркнул я, и капитан отвесил мне такую пощечину, что в голове у меня зазвенело. – Три мои проекта – это в три раза больше, чем было до меня! – Вам кажется, что вы облегчаете жизнь рабочим, а на самом деле лишь чуть-чуть ослабляете удавку на их шеях, – зло бросил я. – Вы ни черта не знаете о моем мире! Не знаете, чем живут эти люди, чего хотят, о чем мечтают. Вы предлагаете мне бросить этот мир, перейти в ваш, получить ваши привилегии и, так и быть, забрать с собой пару десятков умных парней и девушек. Вы называете это спасением, а для меня это будет пыткой. Я не смогу спокойно жить, зная, что в Нижнем по-прежнему умирают дети, голодают старики, что солдаты насилуют тамошних девочек и калечат пацанов. Пока я был там, я делал все возможное, чтобы защитить их. Но раз я уже по эту сторону Реки, то я выбираю смерть, потому что на сделку с совестью я не пойду. Джета посмурнел. Отошел к дальней стене и стоял там несколько минут, глядя в пол. Я ждал. Эта спонтанная дискуссия всколыхнула в моей душе странные чувства. Я вдруг вспомнил Сайну. Ее каштановые глаза, короткие рыжие волосы. Она сильнее других девушек нашего Братства подчеркивала свой повстанческий стиль: коротко стригла волосы, носила солдатские сапоги, ругалась матом и курила, сплевывая сквозь зубы. И ей единственной это не шло. Я не раз смотрел на нее украдкой и представлял ее в платье, в туфлях на каблуках, с сумочкой через плечо. И чтобы ветер трепал ее длинные медные волосы. Я не мог придумать женщины красивее, чем Сайна в таком образе. Она была создана природой для любви и ласки, но была вынуждена уродовать свою красоту мужской одеждой. И сейчас, думая про нее, мне отчаянно хотелось умереть. Хотелось навсегда оставить этот мир, в котором такие девушки, как Сайна, обречены на страдания. Словно прочитав мои мысли, Джета вышел из задумчивости и, повернувшись ко мне, спросил: – У тебя есть девушка? Я напрягся. Строго говоря, Сайна не была моей девушкой. Да, мы с ней несколько раз занимались сексом, но я так и не набрался смелости сделать ей предложение. Капитан, так и не дождавшись от меня ответа, пояснил: – Я просто подумал, что у тебя может быть девушка. Я, возможно, похлопотал бы, чтобы она переехала сюда с тобой. – Что это изменит? – Знаешь, в старину говорили, что мужчина должен построить дом, посадить дерево и вырастить сына. Твой построенный дом – это жизнь в Верхнем городе, дерево – это твое образование. Ну а с сыном уж сам как-нибудь постарайся. – Подкупаете меня? – Подкупаю, – согласился Джета. – Мне очень хочется воплотить свою программу. Возможно, она положит начало более значимым переменам. Ты прав, я плохо знаю жизнь Нижнего города, но если мне удастся провести преобразования, то я смогу пробиться в Министерство и оттуда уже запускать более весомые законы, которые… – А я ведь почти поверил, что вы действительно хотите изменить жизнь Нижнего города к лучшему, – перебил я капитана, сам удивляясь своей бесцеремонности. – Но я для вас – всего лишь пропуск в Министерство. Капитан замотал головой, но я не дал ему даже рта раскрыть. – Чисто теоретически вы можете отправиться в Нижний город и набрать там группу умных парней, чтобы реализовать вашу задумку. Но это затратно и опасно. Никто не даст вам солдат для охраны, никто не даст вам автомобиль для перевозки людей. Никто не позволит притащить в Верхний город кучку оборванцев из Нижнего. А я так удачно подвернулся! Просто бери меня и пользуйся. А если что-то пойдет не так, если я вдруг перестану плясать под вашу дудку, меня всегда можно убрать – я ведь и так смертник. Не удивлюсь, если по документам дата моей смерти будет значиться послезавтрашним днем. – Закончил? – ледяным тоном перебил меня капитан. – Я так понимаю, что тема обучения и взаимопомощи себя исчерпала. Переходим к теме Братства.

***

Матрас был нечеловечески мягким. Он обнимал тело и лишал рассудка. Он сводил на нет все попытки готовиться к смерти. В мире, где есть такой мягкий матрас, просто не может быть смерти. Я слабо улыбнулся. Вчера мои мысли занимал вопрос, вернется ли чувствительность к кончикам пальцев. Сейчас я мечтал потерять чувствительность во всем теле. Оно болело так, что страшно было шевелиться. Я очень хотел в туалет, но мысль, что для этого придется двинуть рукой или ногой, приводила меня в ужас. Два дня из трех уже позади. Еще завтра… последний день жизни – а дальше темнота. Я буквально заставлял себя думать о казни, но мысли упорно возвращались к сегодняшнему допросу. Джета был мастером своего дела. Я не знал, почему его сделали моим дознавателем. Я был всего лишь исполнителем акций. Я не был помощником Руперта, не был разведчиком и не помогал разрабатывать маршруты. Если уж на то пошло, то Вал был намного круче меня. Он раньше меня вступил в Братство, его несколько раз допускали на секретные собрания. Почему такого матерого дознавателя не назначили Валу? Или… все решил слепой жребий? Джета получил разнарядку, прочитал краткое досье на меня и вошел ко мне в камеру, чтобы познакомиться лично? Он оказался настоящим хищником – хитрым и безжалостным. Вчера он усыпил мою бдительность рассказами об образовании, сконцентрировал мое внимание на совершенно бесполезной детали, а сам в это время сплел паутину. И теперь, куда бы я ни рванулся, я везде натыкался на его ловушки. Он запутывал меня бесконечным уточнением подробностей, он сбивал меня с толка неожиданными вопросами, он ловил меня на противоречиях. Я не знаю, что сильнее выматывало меня – боль или нескончаемое кружение по одним и тем же деталям. Когда он дал мне передышку и уселся в свое удобное анатомическое кресло, я чуть не заплакал. Я стоял перед ним в этой нелепой позе – с задранными руками, на цыпочках (да, капитан слегка поднял крюк, чтобы я потерял устойчивость и мог только чуть-чуть касаться пола) – и думал, променял бы я ее сейчас на ту ночь в подворотне под дождем? Променял бы эту физическую боль на ту, душевную? – Руперт Грин учился на юридическом факультете, куда спустя шесть лет поступил я, – заговорил Джета, и я молил его, чтобы он рассказывал о своей юности бесконечно, ведь пока он сидит там, в удобном кресле, он не трогает меня. – Его арестовали за изнасилование и хранение наркотиков. Раньше заключенные, по делу которых только начинались следственные мероприятия, до первого, установочного, судебного заседания содержались в полицейском управлении. Если суд принимал решение, что в данном проступке есть состав преступления, подозреваемого переводили во Дворец правосудия и продолжали расследование. Руперт сбежал из-под стражи во время этапирования его из полицейского управления во Дворец. Сбежал, убив двоих полицейских, в Нижний город. Его искали там, но не очень рьяно, потому что глобальная облава требовала больших денег, а Руперт был, увы, не столь важным преступником. Мелкой сошкой. Хотя… если бы власти знали, чем обернется этот побег, они бы перевернули Нижний город вверх дном, но достали бы Грина. Капитан помолчал, глядя себе под ноги. Я прикрыл глаза и попытался приглушить телесные ощущения. – Я тогда учился в школе и не понимал, почему не ловят этого преступника, – продолжал Джета, подняв на меня глаза. – Когда я напросился в поездку с отцом в Нижний город, я был уверен, что увижу Грина и сообщу властям о его местонахождении. Но это все лирика! – Джета махнул рукой. – Руперт, по слухам, прибился к какой-то радикальной группировке, очень быстро расположил к себе всех ее бойцов и основал некий прообраз Братства. Напомню: я тогда учился в школе. Потом я поступил на юридический, после него пять лет работал в суде, а потом перешел в дознаватели, и вот тружусь на этой должности уже без малого четырнадцать лет. А Руперт Грин все так же кует революцию, которая, кроме двух неудачных покушений на Шлакера и попытки взрыва Каменного моста, ничем не разродилась. За двадцать восемь лет революционной деятельности от него не пришло ни одной более-менее серьезной угрозы. Все, что он может, – пудрить мозги таким вот пацанам, как ты. Я вздохнул. Глубоко в душе я понимал, что с Рупертом что-то не так. Слишком уж он осторожный для повстанца и даже какой-то суеверный. Каменный мост взрывали, когда я уже состоял в Братстве. Я не участвовал в этой акции, потому что мне еще не доверяли, но единственный уцелевший из той команды – долговязый парень по кличке Бутыль – рассказывал, что перед тем, как выдвинуться с базы, один из братьев наступил на торчавший из досок гвоздь и пару минут не мог двинуться с места под общий хохот друзей. А Руперт запаниковал, буквально заистерил, приказал отменить операцию, потому что наступить на гвоздь было плохой приметой. И парни вроде бы сначала согласились, а потом все же решили доделать начатое и отправились к мосту. Взрывное устройство сработало во время его установки. Мост почти не пострадал, но двоих парней убило на месте. Еще одному оторвало кисть. Его и двух других уцелевших схватили солдаты. Бутыль успел закопаться в кучу угля, а когда все стихло – выбрался и вернулся к нам. Многие, не только я, считали Руперта чересчур мнительным и нерешительным. Он всегда очень долго планировал акции и часто отменял их в последний момент. На то у него всегда были причины, но не всегда они того стоили. Он мог отозвать парней из-за начавшегося дождя, из-за изменений маршрута патрульных броневиков, из-за поджога какого-нибудь склада или из-за того, что на заводе рухнул пресс. Я никогда не обсуждал эту нерешительность нашего вождя с другими братьями. Лично мне она не мешала, но некоторые приходили в бешенство, шли на конфронтацию. Руперт, конечно, находил слова, успокаивал бунтарей и внушал им веру в свою правоту. Но теперь слова Джеты сдернули с нашего лидера покровы. Я увидел его таким, каким пытался не замечать – трусливым мистификатором, любителем власти, умело эксплуатирующим тягу молодежи к тайным обществам и революциям. Но я не был ни удивлен, ни разочарован тем Рупертом, что предстал передо мной. Я как будто получил подтверждение тому, что и так знал, без рассказов Джеты. И это странным образом воодушевляло меня. – Ты все еще хочешь умереть за идеалы, которые вбил тебе в голову этот кукловод? – с усталой улыбкой поинтересовался капитан. Я задумался. Не о том, хочу ли я умереть за идеалы Руперта, а о самих идеалах. Их просто не было. Не было никакой цели, никаких лозунгов. Мы странным образом каждый сам по себе шли к своим целям, а Руперт просто сбивал нас в кучу. Мы с братьями часто обсуждали мир-после-революции, и только теперь я понял, что у каждого он был свой. Тай-ти мечтал о беззаботной жизни, Вал – о помощи малоимущим, Зеккер мечтал путешествовать, Сайна – отомстить насильникам. Все это сверху, как на картинках в журнале Тай-ти, было накрыто белоснежной скатертью свободы и равенства. Свобода – это наесться до отвала или иметь возможность объездить разные города. Равенство – это осудить преступников или дать всем медицинскую помощь. Два пустых слова, которые каждый из нас наполнял своим смыслом. Но никакой общей цели. Меня пробила дрожь. Почему я осознал это за сутки до смерти? Почему я раньше не придавал этому значения? Позволял отвлекать себя. По сути, Руперт, как и Джета, запутывал меня, заставляя заострять внимание на мелочах. Пока я разглядывал песчинки на пляже, не заметил красивую панораму закатного неба. – Знаешь, сколько вас прошло через мои руки – пустоголовых, романтичных, упертых, агрессивных? – капитан закинул ногу на ногу. – Я иногда чувствую себя слесарем в ремонтной мастерской: мне приносят разладившиеся механизмы, чтобы я их починил. У каждого механизма своя схема и своя поломка, а я должен разобраться, должен найти ту деталь, которая не дает работать, и вставить ее на место. Иногда я не нахожу поломки, не могу понять, что не так с механизмом. Иногда нахожу ущербную шестеренку, но замене она не подлежит. И в том, и в другом случае механизм отправляется на слом, – Джета покачал ногой и вздохнул. – Но чаще всего мне удается починить вещицу. И она продолжает работать еще долгие годы. – На пользу хозяина мастерской? – съязвил я. – Чините сломанные вещи, чтобы они принесли вам еще немного богатства? – Я нашел твою поломку, Нико, – проигнорировал мой вопрос Джета. – Я читал твое досье. Мать умерла от сердечного приступа. Отец погиб на заводе при взрыве котла. Брат был застрелен в уличной потасовке. – Его не в уличной потасовке застрелили! – вспылил я. – Был день зарплаты, он шел со смены к своей невесте. Солдаты выстрелили по нему парализующим лучом и ограбили. Оттащили в кусты, чтобы он не попался никому на глаза раньше времени. Он всю ночь пролежал в снегу и попросту замерз. На лице капитана отразилась боль, и мне даже показалось, что он сочувствует мне. – Дай мне повод отменить твою казнь – и я организую расследование этого инцидента, – серьезно произнес он. – Если честно, я не верю, что виновных накажут. Это не выгодно Министерству. Да и Алекса это не вернет. – Примирился с одиночеством, – покачал головой Джета. – Не хочешь тревожить переживания об умерших близких. Ты как листок, летящий по ветру. Уже ничей, но готов стать чьим-нибудь, готов служить тому, кто подберет тебя и засушит для своего гербария. – Для чего засушит? – В древние времена было такое искусство – собирать композиции из засушенных растений. При соблюдении технологии листья, цветки и стебли выглядели очень натурально, хоть и были уже мертвы. Как и ты. Засыхающий листок для чьего-то гербария.