Великолепные дни

Цугцва́нг — положение, в котором любой ход игрока ведёт к ухудшению его позициии и выгоднее всего не двигаться.

      Толстый зеленый ковер глушит шаги, но охранники все равно издали замечают Седьмого и вытягиваются по стойке смирно. — Лорд Канцлер. — Заключенного пятнадцать дробь восемь доставили в допросную? — Да, лорд Канцлер. Прислать солдат для сопровождения? — Не нужно.       Конвойные берут под козырек и замирают. Лаковые деревянные панели на стенах, как мутное зеркало ловят блеск металлических пряжек на их поясах. Если б не информационные щиты, можно было бы подумать, это холл дорогой гостиницы.       Седьмой толкает дверь с латунной табличкой «Допросная №1».       В комнате светло и свежо. Кто-то заботливо откинул тяжелую бархатную штору и приоткрыл высокое окно, впуская прохладный весенний воздух. Один из охранников заходит на минуту следом — поставить на широкий дубовый стол графин с водой и стакан.       Седьмой, не торопясь, снимает фуражку, перчатки, пристраивает их на край стола, и наливает воды, мимоходом отметив пронзительный золотистый отблеск солнечного луча в преломлении на девственно прозрачном хрустале. Влага тугим холодным комом катится по горлу, и несколько секунд мимолетной отсрочки от суеты отзываются в душе наивысшим блаженством. С раннего утра Седьмого преследовала гора дел, что называется и присесть некогда. А теперь это… Часы за спиной издают тонкий вибрирующий свист и начинают бьют десять.       Седьмой вздыхает, возвращает стакан на место и делает три шага в обход стола по толстому зеленому ковру. Три шага — ровно до той черты, где мягкий ворс заканчивается и начинается белая мутная плитка. Вторая половина комнаты закована в нее как в панцирь. Посередине — темный овал сливного отверстия для крови и нечистот. Прямо над отверстием — металлический стул, привинчен к полу. На стуле — человек, закованный в наручники, голый по пояс в лилово-черных пятнах кровоподтёков. Дыхание выходит из впалой груди с хриплым присвистом, но когда Седьмой устремляет на него взгляд, человек все равно находит силы улыбнуться. — Ну здравствуй, Рей. Хочешь что-нибудь спросить?       Седьмой молчит. В свои двадцать девять он повидал всякое, но одно из самый удивительных зрелищ — это как стремительно меняются люди, попавшие в тюремные казематы.       Еще недавно у заключенного пятнадцать дробь восемь было имя, толпа поклонниц, фотографы, прыгающие вокруг, куда бы он не пошел. И улыбка была другой — задорной, уверенной, легкой.       Иногда они сталкивались на заседаниях Сената или на приемах Ассамблеи, где вспышки фотокамер неугасимо мерцали плеядами, многоярусные хрустальные люстры водопадом свисали с расписанных фресками потолков, и запонки какого-нибудь министра могли стоить целое состояние. И тогда, заключенный восемнадцатый дробь восемь неизменно пробивался к Седьмому через толпу, пожать руку, и представляя ему иностранных послов и их жен, неизменно добавлял в конце: «Рейнольд Корренти Редвуд, Главный Канцлер и мой хороший друг». — Ну что, Рей, так и будешь молчать? — Завтра суд, послезавтра казнь. — Это все? — Да. Заключенный хрипло смеется. Пытается смеяться. Но замолкает, смех наверняка отдается болью в сломанных ребрах. — Быстро вы, господин Канцлер. Уже в приговоре уверены? — Если только вы не пойдете на сотрудничество со следствием. Больше шанса передумать не будет. Этот — последний. Вы обвиняетесь в подготовке покушения на королевскую особу, террористической деятельности и попытке государственного переворота. Другого вердикта быть не может. — Но это еще надо доказать, — тянет заключенный, — и передайте вашим костоломам, работают они плохо. Без огонька. Без фантазии. Моего признания у вас по-прежнему нет, заметьте. Разве нашли что-то существенное? — Под трибуной, с которой его величество должен был принимать парад в честь Дня Единства нации, саперы обнаружили восемь ящиков тротила с часовым механизмом, — Седьмому кажется, он читал дело столько раз, что уже может спокойно цитировать его наизусть, — по оценкам экспертов, взрыв такой силы уничтожил бы все в радиусе пятидесяти футов, включая полк, маршировавший в тот момент напротив трибуны. Количество жертв могло исчисляться десятками. — Да, переборщил слегка, — соглашается заключённый, — тот, кто это сделал. Но, Рей, признай, наш достопочтенный монарх первым перегнул палку. Ты видел, как солдаты по его приказу разгоняли последнее заседание Совета? Вот вам и свобода выбора и совести. Лагеря. Военщина. Несогласных - на эшафот. Может, кто-то отчаялся договориться. Быть услышанным… Устал любить свою родину с закрытыми глазами и делать вид, что все в порядке? Может у кого-то не осталось другого выбора, только отсечь гнилое… — Вы хотели сказать, у вас не осталось выбора, господин Мереддит. — Граф Мереддит, с вашего позволения, — тянет заключенный, — хотя да… Забыл. Лишение титула при заключении под стражу. У расстрельной стенки все должны быть равны. Только с чего вы взяли, что я при делах, господин Канцлер. Разве на тех ящиках написано мое имя? — Вы сами сказали мне, — Седьмой чувствует, как ноющая боль, с утра угнездившаяся у виска ползет к затылку, — и я буду обязан засвидетельствовать об этом завтра в суде. Третьего числа. На приеме в министерстве образования. Вы отвели меня в сторону и сказали для моего же блага не ходить на парад, потому что там могут «возникнуть экцессы». Вы знали о покушении. — А вы приказали послать туда собак и саперов, господин Канцлер, — эхом отзывается заключенный, — а помнишь… В школе… Как мы ходили после уроков на озеро, кататься на лодке. Помнишь, Рей? Я мечтал стать художником, таскал с собой планшет с карандашами. Только выходило паршиво. Все смеялись. Всегда у меня все выходит паршиво. Но не ты. Ты всегда смотрел и говорил одно и то же — «уже намного лучше»… А в классе… Мы сидели за соседними партами. Никогда не умел считать эти чертовы гипотенузы. А ты щелкал их как орехи. И я списывал у тебя. Рей… Где ты должен был сидеть на трибуне во время парада? Подлая боль стискивает огненными пальцами голову Седьмого, так что челюсть сводит. И он медлит добрую минуту, прежде чем ответить: — На один ряд ниже его величества. — Меньше чем пятьдесят футов, — тихо роняет заключенный, — зачем вы приказали меня привести, господин Канцлер? Вам нужны имена, каналы, по которым пришел тротил? Вы ничего от меня не узнаете. Даже ваши следователи не узнали. Я слышал, вы и так раскрутили клубок неплохо. Арестовали даже больше, чем нужно. Сочувствующих тоже — для острастки. Или как нынче называют сочувствие — «за неявное пособничество». Суд, конечно, разберётся. Отпустит. Вы принесете им в капкане столько голов, что суд сможет быть милосердным. Но я для вас приманкой не буду. — Из-за ваших действий могли погибнуть люди. Фраза вырывается невольно. Седьмой этому не рад. И пришел он не спорить. — Не «могли». А «должны» были погибнуть, — заключенный улыбается, и синяки на его лице дергаются, — но это выбор, Рей. Самый паршивый выбор - вечно душит нас удавкой. Кого убить, кем мы готовы пожертвовать: одним другом или десятком незнакомцев. Мы как обычно решили задачу по-разному. Седьмой кивает и отступает. — Охрана! — дверь распахивается, — увести заключённого.       Солнечный свет по-прежнему льется сквозь голубые стекла. Улица оживает. Город дышит выхлопами машин, смеется радиостанциями, флиртует рекламными вывесками. «Я могу чем-то помочь?» Гора дел по-прежнему нависает, грозя раздавить, и надо выбросить из головы лишнее и браться за работу. Итак слишком много времени потеряно. «Что мне сделать, чтобы спасти тебя?» Глупые вопросы, вертевшиеся в голове всю ночь, то ради чего он задвинул все прочее в угол и приехал в следственное отделение вместо утренней планерки. Страшные вопросы, притащившие его сюда как на поводке. И было ли правильным не позволить ни одному из них сорваться с языка?.. «Почему ты рискнул всем и предупредил меня?»       Седьмой плотно закрывает окно, отрезая доносящийся из вне шум, и в тишине декадансного уюта, во чреве допросной с ее деревянными панелями и зеленым ковром, неожиданно последний раз в жизни понимает, что у него был друг.