Великолепные дни

Конец уже содержится в начале.

Мир был. Седьмой знал об этом, как люди знают о существовании далеких звезд — нечто недосягаемом и неоспоримо доказанном. Но частью окружающего мира Седьмой себя никогда не ощущал, ибо давно понял, что они, с кипящей вокруг суетной жизнью, существуют параллельно и строго по отдельности. Люди могли радоваться, грустить, наслаждаться зимними пейзажами или же летним буйством красок. Мир глазами Седьмого был приглушенно-смазанных бежевых тонов, будто пропущенный через светофильтр. «Незначительное отклонение сенсорного восприятия мозга, обусловленное защитной реакцией психики на глубокий цикличный стресс. Работе не мешает». Такое объяснение было занесено в личное дело. Последняя пометка была самой важной. Отладка работы вверенного ему аппарата Канцелярии без сбоев всегда оставалась для Седьмого первостепенной задачей. И любое событие, даже собственное отклонение, он градуировал, прежде всего, по степени влияния на эффективность выполнения своих обязанностей как Верховного Канцлера. Эмоции же, бывшие порой для простых людей непреодолимой преградой, Седьмой вообще контролировал весьма неплохо. Он приучил себя смотреть в глаза обвиняемому, вынося приговор, молчанием встречать град обвинений и оскорблений, не терять хладнокровия в перестрелках. Раз за разом, заставляя и пересиливая себя, научился не морщиться в морге, не вздрагивать в тюремных казематах и не отворачиваться на допросах. Но странное, иррациональное желание быть частью окружающего мира, приходящее зачастую по вечерам, когда уходила прислуга, и Седьмой оставался в доме один, загоняло его в тупик. Мечтать о несбыточном было глупой тратой времени. А мир упорно отторгал Седьмого, как живая плоть отторгает засевшую в ней занозу. Как не принято говорить о моргах и больницах, хранить вещи умерших или приходить на праздник в черном, так же было не принято упоминать Седьмого всуе для его подчиненных. Верховный Канцлер знал, что большинство коллег в Управлении за глаза называют его не по имени, а по номеру, а кое-кто считает личную встречу за дурную примету. Знал, что заместители, за болезненный внешний вид и бледность, подчеркнутую повседневной черной униформой, называют его между собой «белый глист». И страшась перенять на себя долю всеобщих страха и нелюбви к нему, на людях — в гостях или при новом знакомстве — не признаются, что служат в Канцелярии под его началом. Узнавая о каждом из этих мелких бытовых предательств, Седьмой запоминал их как некий любопытных факт, но не более. Это было важно, при планировании дальнейшей работы и для понимания ситуации, но огорчаться, обижаться или экстренно что-либо менять, Седьмой не видел смысла. В принципе, ему было все равно, как назовут его окружающие: по порядковому ли номеру в списке, где места от одного до шести отводились его предшественникам на высоком посту, рыжей куклой — за темно-медный цвет тонких волос, или Верховным Канцлером, главным распорядителем, хранителем печати Рейнольдом Корренти Редвудом, как он именовался в прессе.