Теория отсутствия

Но я разбрызгался и матерное что-то плету, Притворись моей матерью, я тебя уведу. Я буду твоим сынишкой, махать тебе во все окна. Наскучит — продашь меня, если примет комиссионка. © Дмитрий Хаски Кузнецов

В итоге самым отвратительным оказался не тот момент, когда на неё наставил пистолет чернокожий коп и велел поднять руки. Решётка в полицейской машине отбрасывала тень на её лицо. Нужно было решить, какую именно версию представить, когда её спросят. А её спросят. — Что ты делала в том доме ночью? — Ничего, — ответила она, угрюмо поморщившись. Она молчала, когда её пальцы по одному вдавливали в чернила, а после в ровные клеточки с её делом. — Сколько полных лет? — Около шестнадцати. — Сколько точно? — Около шестнадцати. Стены в участке были серыми и гладкими. Гладкая серость — это именно то, что должно успокаивать своей монументальностью. Правильностью. Как памятники в парках. Женщина в сером мешковатом костюме аккуратным почерком заполняла её дело. Длинные ногти были покрыты толстым слоем красного лака, что выглядело вульгарно и дёшево. Типичная чиновница низшего звена. — Где твои родители, девочка? — Я — сирота. — Откуда ты? И она снова сцепила зубы, отвернувшись в сторону. Молчала на все дальнейшие бесполезные, отдающие канцелярщиной и наказанием, вопросы. Молчала, когда просили повернуться для фото в профиль, вручив табличку с номером. Когда предложили чаю. Когда пригрозили ночью в камере. Нет, тогда она все же усмехнулась. Ночь в камере тоже была не самым отвратительным. Чистая постель пахла хлоркой. Она забралась на второй ярус и сложила руки за головой. Смотрела в потолок, чувствуя себя так, будто единственная во всем мире перестала понимать человеческий язык и теперь обречена только догадываться о том, что хотят сказать или сделать ей люди вокруг. Только слабаки говорят об одиночестве как изгнании. Для Эммы одиночество было привилегией. Возможностью на короткое время передохнуть от всех тех, кто владел её жизнью. Одиночество было временем свободы, и оно всегда заканчивалось быстро.

***

Джил сказала, что они обязаны отомстить тому богатому ублюдку, который затащил ее на парковку возле супермаркета, пригрозив сдать охране за воровство. Отобрал рюкзак, где лежал побитый, но ещё рабочий китайский планшет, который мать выкупила для неё в ломбарде и за который её точно сожрут дома. Ублюдок бросил рюкзак на заднее сиденье белой «хонды» и предложил Джил отсосать за двадцать баксов и возвращение вещей. Джил убежала, назвав его «ебаным педофилом». Может, даже расплакалась от обиды, но им она этого, конечно же, не рассказала бы. А через несколько дней, когда все трое сидели на бордюре возле памятника какого-то там основателя чего-то в городе, тот же ублюдок деловито покупал газету на другой стороне проезжей полосы. — Вот же он. Тот извращенец с парковки! Они чуть пригнулись, инстинктивно понимая, что на оборванцев с опущенными головами никто не обращает внимания. Как реклама на любимом сайте, подобное явление для прохожих становится слепым пятном. — Эй, может, твой планшет все ещё у него! — Эмма нагнулась вперед, наблюдая исподлобья за ублюдком в строгом пиджаке. — Он работает где-то рядом. Видишь костюм? В одном из офисов высотки. — Нужно за ним проследить, — отозвался Тревис, залпом допивая банку газировки и бросая её под колеса проезжающих мимо машин. — Посмотрим, где он живёт, и заберем твои вещи. Они спустились за ним в метро, быстро собирая мелочь из всех карманов в общую горсть. Тревис купил шесть жетонов, предусмотрительно думая о дороге обратно. Джил держалась за спинами друзей, уверенная, что извращенец сразу же узнает её и сдаст местным патрульным всю компанию за преследование. У них с Тревисом в личном деле уже стояло несколько пометок от социальной службы. А значит, на понимание копов рассчитывать не стоило. Они втроём зашли в соседний вагон от того, который занял извращенец, и Эмма, юрко растолкав пассажиров, протиснулась в самый конец. Наблюдала в окно, чтобы подать знак друзьям. Ублюдок едет почти до конечной. В среднячковый квартал, где идёт до автобусной остановки. — Короче, — отрезал Трев, решительно засовывая руки в карманы, — вы возвращайтесь, а я допасу его до дома. Завтра в школе встретимся и обсудим план действий. Эмма запротестовала, но Смиты дико бесились, когда она не являлась домой к ужину. Джил, стараясь не показать страха, сопротивлялась недолго. Ухватившись за подвернутый, слишком широкий и длинный рукав донашиваемой куртки Смита-старшего, она потащила подругу обратно к метро. Эмма видела, как Тревис зашёл в автобус вслед за извращенцем, бросив на них последний суровый взгляд.

***

Завтрак принесли прямо в камеру в участке. Молочная каша и тёплый приторный чай. Сандвич с сыром. — Мы позвонили твоим родителям. Они скоро будут здесь. — У меня нет родителей, — на автомате отвечает Эмма, зачерпывая ещё несколько белых комков из тарелки и отправляя в рот. Еда тоже была не чем-то отвратительным. С годами она научилась отключать вкус, сосредотачиваясь на утолении голода, как просто потребности тела. Не поешь нормально — будешь отвлекаться и нервничать зря. Смиты приехали через два часа, изображая растерянность и удивление. Такое поведение выводило их из списка подозреваемых в плохом поведении подростка. Ясно же, что виноваты не эти милые обеспокоенные люди, которым достался испорченный ребёнок. — Ваша дочь… — Приёмная дочь, — спешно перебил Смит-старший, глава их дружной семейки. — Мы удочерили ее чуть больше года назад. Она сложная девочка, но Бог даст… Эмма закатила глаза. Её посадили за детский столик, который был ей явно мал. Ожидание затягивалось, и она начала перебирать измалеванные чужими детьми раскраски. Большинство рисунков были покрыты рваными, выходящими за границы контура штрихами неподходящих цветов. В самом низу стопки лежал старый комикс про Бэтмена. В середине, после битв на ночных крышах под струями дождя, Брюс был изображён с каменным выражением лица сжимающим цветы на могиле своих родителей. Ветер драматично трепал его волосы и поднимал нарисованную листву. «Мне не хватает ваших…» — Размазня, — Эмма захлопнула страницы и вальяжно бросила комикс на столик. Смиты что-то подписывали со свойственным всем обывателям благоговением перед представителями закона. Это тянет на три или четыре недели домашнего ареста и явное урезание рациона питания. Семейных, как и любых других, ужинов ей точно не видать ближайшие пару недель. И ладно. Меньше слушать проповеди Смитов и видеть рожи их тупых отпрысков. Бычье, всегда потное лицо Фреда — их дебильного сынка, который подглядывает за ней в душе, когда она смывает грязь после рабочего дня в их проклятой мастерской, или на участке, или: «Эмма, кирпичи для веранды сами себя не перенесут», «Эмма, почему пол на кухне липкий? Чем ты занималась после школы? Опять шлялась с теми беспризорниками?». — Мы очень беспокоимся за тебя, — говорит миссис Смит, пока толстые пальцы с красным лаком шлюхи, которую никто не покупает, отдают ей телефон, ключи от дома, зажигалку и пакет с тянучками. Эмма молчит, глядя в пол.

***

За обедом в школьной столовой, где их столик для изгоев был весь исписан унижающими надписями, Джил и Тревис говорят, что придумали идеальный план. Они учились на класс старше и уже успели обсудить все, прогуляв урок литературы. — Это все приблуды для богатых. Смотрите, я читаю Шекспира. Я умнее тебя, потому что знаю, что такое сонеты, деревенщина, — корчился долговязый Тревис, а Джил заливисто хихикала, запрокидывая веснушчатое личико. — Джульетта, спустись с балкона и отсоси у меня под этой красивой луной. Тревис сказал, что слышал в автобусе, как извращенец говорил по телефону. Что в субботу у него намечается гулянка, и дома его не будет. — Наверное, у них там вечеринка свингеров или что-то типа того. Все в коже и хлещут друг друга плетками, — прокомментировал парень. Так они выбрали время. Эмма прослушала проповедь за ужином о том, что хорошо живут только смиренные люди, и в работе найдут пристанище даже самые бунтующие души. Последнее относилось к ней. Смиты удочерили троих детей ради пособий и дешевой рабочей силы. Никто в этой семье никогда и нигде не работал. Отец семейства чинил старые автомобили в своём гараже, пафосно называя его мастерской. Но чинил плохо, хоть и подчеркивал постоянно, что является настоящим мужиком и мастером на все руки. Клиентов было мало. Фред помогал отцу, но в основном разъезжал со своими тупыми дружками по пустырям за их бедным районом, стреляя по банкам и хлеща дешевое пиво. Несколько месяцев назад он начал упорно звать Эмму с собой покататься. Это совпало с моментом, когда у девушки окончательно сформировалась грудь. Угрожал доносами на её поведение отцу, если она не согласится. Но Эмма не согласилась. За это она поплатилась наказанием за разбитое окно в ванной, украденные и найденные Фредом в её рюкзаке сережки миссис Смит и собственным, потерянным безвозвратно, любимым свитером, который подарил ей Тревис. Последнее вызвало долгий приступ обиды, сменившийся смирением. В конце концов, иметь собственные вещи для неё — лишние привязанности, которые слишком легко потерять. Слабости. Эмма ненавидела клише из фильмов про сирот, где девочка всю жизнь хранит детское одеяльце или кулон, оставленные ей залетевшей от неизвестно кого алкоголичкой, не нашедшей денег на аборт. Она решила, что так даже к лучшему. Меньше зацепок за живое. Две другие девочки были младше нее и отличались для Эммы только именами. Забитые и запуганные, они почти не имели каких-нибудь отличительных черт. Эмма не была уверена, что они вообще задумываются над происходящим, а не просто живут, потребляя пищу, делая работу на огромном участке за домом и снова погружаясь в сон. И они, конечно же, были образцом добродетели и благодарности набожной семье, которая снизошла взять никому не нужных сирот под свое крыло. Они жили в одной комнатке, где у хороших детей была двухъярусная кровать, а у испорченной девчонки в углу лежал матрас и старая диванная подушка. — Я уйду сегодня ночью, — сообщила им Эмма после ужина. — Вернусь к утру. Что хотите? Они быстро начали шептаться, сбившись в комок, будто им по пять лет. Закрываясь ладошками, поочередно что-то говорили на ушко друг другу, как сплетничают детсадовцы. Эмма терпеливо ждала. — Мистер Смит велел нам почистить ванну и унитаз на первом этаже, — пряча руки за спиной, разулыбалась первая. — Хорошо, — кивнула Эмма, поморщившись, доставая из кармана кнопочный телефон с треснувшим экраном. — Завтра, — уточнила вторая. — Хорошо, — ещё раз кивнула Эмма, читая смс от Тревиса и тут же стирая его. Привычка, доведенная до автоматизма. from Travis В одиннадцать ждём возле метро. Не опаздывай.

***

Смиты лишили её ужинов на два месяца в качестве наказания. Миссис Смит шарила по её вещам, как заведенная, в поисках, что можно отобрать в качестве воспитательной меры. Телефон был изъят первым. От бессилия что-либо найти, она забрала у неё подушку и выцветший плед. — Будешь спать так, пока не научишься себя вести! Эмма усмехнулась про себя. «Тоже мне наказание». Суд был назначен через неделю, на протяжении которой она драила дом и мастерскую под контролем идиота Фреда, который даже не ездил стрелять по банкам в честь такого события. Сидел или стоял рядом, указывая ползающей на коленях девушке на пропущенные пятна или недостаточно блестящие поверхности. Но это тоже было не самым отвратительным. Эмма давно научилась отключаться от всего. Монотонную работу поручают всегда людям низшего класса. Потому что они умеют не думать. Забывать о себе. Игнорировать все вокруг. Умеют не жалеть себя тогда, когда выбора нет. В конце концов, жить, не думая, зачем. Эмма знала, что через пару месяцев все вернётся на свои места. Нужно просто делать, что говорят и помалкивать. Все равно лучше не будет, а так через пару месяцев она получит обратно свои крохи времени побыть наедине с собой. Поделать что-то кроме прислуживания и обучения быть хорошей. — Поехала бы хоть раз со мной, может, я бы тебе принёс поесть вечером, когда предки уснут, — слюняво намекал Фред. — Обойдусь. — Мой лучше. Ты только размазываешь мазут по станку.

***

Машины на парковке не было. В двухэтажном доме на две комнаты не горел свет. — Вот жлоб, — прошептал Тревис, когда они прятались в кустах на соседнем заросшем травой участке. — Экономит на бензине. На работу ездит на метро, а перед друзьями понтуется машиной. — Чмошник, — Джил первой сделала шаг из убежища, быстрыми движениями пробираясь к особняку. Эмма стащила из гаража Смитов кусачки, чтобы быстро справиться с забором-сеткой на заднем дворе. Джил принесла старый плед. Тревис обернул им руку и выбил мутное окно двери черного хода. Сигналки не было, как он и говорил. Когда живёшь один, охранять нужно только воспоминания. А извращенец, видимо, не был сентиментален. Тревис открыл защелку, просунув руку в разбитое окно, и все трое без труда прошли на кухню. Пахло старыми объедками. Видимо, ублюдок не утруждал себя мытьем посуды слишком часто. — Глянь, Смит, здесь есть с твоим любимым вкусом, — Джил игриво кинула ей в руки пачку конфет с яблочной тянучкой внутри. — Не называй меня так, — огрызнулась Эмма, запихивая конфеты в карман огромной спортивной куртки, висящей на ней, как плащ. — Я — Свон. — Как думаешь, он этими конфетами заманивает детей в свою машину? — отозвался Тревис, сосредоточенно обшаривая шкафчики над столешницей. — Фу, Трев, — Джил поморщилась, по-хозяйски открывая холодильник. — Эй, кто хочет пива? Она раздала друзьям по стеклянной бутылке, хлебнув из которой, Тревис почувствовал благословенную безнаказанность. В конце концов, они здесь, чтобы восстановить справедливость. — Этого мудака нужно наказать. — заключил парень, усаживаясь на обеденный стол и делая широкий жест бутылкой, окидывая пространство. — Мало ли кого притаскивал сюда этот маньяк. — Трев прав, этот ублюдок на все способен, — выругалась Джил, зло сверкая глазами. — Гляньте, что я взяла с собой. Девушка извлекла из кармана баллончик чёрной краски. Улыбаясь, встряхнула несколько раз. — Там хватит на пару полос. Хочу нарисовать член у него в гостиной, чтобы этот хер знал, кем я его считаю. Тревис рассмеялся, тряся чёрной кудрявой шевелюрой. Он спрыгнул со стола и подошел ближе к своей рыжеволосой подруге с лисьими глазами. — Ты такая классная, Джиллиан, — парень отпил ещё пива и одобрительно улыбнулся, не разрывая интимный контакт глазами. — Вообще без башни. — Мы пришли сюда за твоим рюкзаком, — отозвалась Эмма, отводя глаза от парочки. Отпивая глоток горького пива. — Точно, Эмс, — кивнул Тревис, — ты проверь спальню на втором этаже, а мы поищем в гостиной. Если найдёшь наличные, добыча пополам. — Только не трахайтесь там, — бросила Эмма, оставляя едва начатую бутылку на столе. — Вдруг он вернётся раньше. — Если что, я крикну, — пообещал парень поднимающейся по скрипучей лестнице подруге.

***

— Я не буду извиняться перед ним, — коротко пробормотала Эмма с заднего сиденья, сложив на груди руки. — Ещё как будешь, — зло заметил мистер Смит. — Скажешь, что тебя подбили твои дружки. Я сотню раз говорил тебе не связываться с сынком Андерсенов и этой малолетней шалавой. Что они тебя ничему хорошему не научат. Гуляла бы с братом - ничего такого бы не случилось. Случилось бы нечто похуже. На что всем было бы проще закрыть глаза. — Эти дети растут как трава. Родителям плевать на них. А у тебя хорошая, крепкая семья. — почти пропевает миссис Смит в своей скрипучей интонации праведницы. — О чем ты только думала, Эмма? — Я не стану извиняться. Смит-старший резко остановил машину и повернулся к Эмме, вжавшейся в сиденье. Ткнул в неё пальцем, подавляя злость. — Станешь. Извинишься, как миленькая. Будешь просить забрать заявление или следующие месяцы проведёшь под домашним арестом на хлебе и воде, пока не осознаешь, что воровать… — Я ничего не крала! Смит нагнулся и с силой схватил девочку за плечо, встряхивая. — Ты меня слышала? Извинишься. Скажешь, что тебя заставили, или мне придётся вплотную заняться твоим воспитанием, — мужчина сильнее сдавил пальцы на худой руке подростка. — Ты меня поняла? — Да, мистер Смит, — кивает Эмма, осознавая четко, что ничего уже как прежде не будет. Будет только хуже. Впрочем, никогда и не было по-другому. — И называй меня отцом перед судьей.

***

Соседи вызвали полицию. То ли услышав шум разбитого стекла, то ли голоса в доме, то ли Тревис перестарался в своем желании унизить ублюдка, обидевшего его лучшую подругу. Когда подъехали копы, он не успел забежать за Эммой. Джил потянула его к двери черного хода, бросая на пол пустой баллончик. То, что у оборванцев выходит лучше всего на свете. То, чему они учатся с раннего детства. То, что сохраняет им жизнь и кости из года в год. Убегать. Они сбежали, перепрыгивая через ограды соседних участков. Бежали, охваченные страхом наказания. Их поймали. Нет, их не поймали. Эмма стояла на середине лестницы, когда чернокожий коп наставил на неё пистолет, светя в лицо фонариком. — Стоять! Руки!

***

— Эмма Смит, зачем вы пробрались в дом к мистеру Фостеру? — адвокат обвинения даже не смотрел на неё, вальяжно прохаживаясь возле своего стола. — Чтобы украсть что-то, — ответила девочка, отрешенно и безразлично отключаясь от происходящего. — Что же вы хотели украсть? — Что-нибудь, — образ замкнутого, тупого подростка всегда помогал избежать лишних объяснений. Отвечай коротко, и они быстро отстанут. — Сколько вас было? — Я была одна, — Эмма опустила голову, чтобы не смотреть на теряющего самообладание Смита-старшего. — На месте преступления было найдено три бутылки из-под пива, — загадочно улыбается адвокат своему изящному ходу. — Напоминаю, что вы под присягой, мисс Смит. — Я — Свон, — поправляет загнанная в угол Эмма. — Что? — Свон — это моя фамилия. — Но в деле сказано… — адвокат покосился на бумаги, перелистывая их в страхе, что что-то упустил. — Я — сирота. Смит — это фамилия моей приемной семьи. — Си-ро-та? — тянет судья задумчиво. Пожилой респектабельный мужчина с минутной жалостью смотрит на замкнутого подростка справа от своей высокой кафедры. — Тебе не нравится твоя приемная семья, девочка? С тобой плохо обращаются? Смит-старший обмирает, во все глаза глядя на Эмму. — Нет, — она снова опускает глаза, зная, что жалоба чиновнику обойдётся ей в сто крат дороже, чем его жалость. — Все хорошо. Судья морщится, размышляя о чем-то. Чешет седую короткую бородку. — Каковы требования обвинения? — Мы требуем выплату моральной компенсации, а также покрыть нанесенный ущерб. — Как же пятнадцатилетняя сирота покроет его? — разводит руками судья. — Исправительные работы с занесением в личное дело, — адвокат держит в руках бумаги с подшитыми чеками. — Мой клиент согласен, что условный срок слишком жестокое наказание для подростка. Но для девочки это не первый случай. В личном деле стоит, что в возрасте одиннадцати лет она самовольно покинула приют и два месяца жила на улице… — Какова запрашиваемая сумма? — прерывает судья, резко поднимая вверх ладонь. Наверное, он хороший человек, и ему не хочется быть жестоким к сироте. Может быть, он даже отпустил бы её, но взрослые системы работают только ради наказаний. — Тысяча сто долларов, — Смит-старший роняет челюсть. — По закону девочка не может работать полный рабочий день. Ей нужно учиться. Делать уроки, в конце концов, — судья внимательно смотрит на чеки, надев узкие, стариковские очки. — Сколько должны длиться исправительные работы, чтобы она выплатила такую сумму? — Учебный год почти подошел к концу. За лето и осень Эмма Смит вполне сможет работать по три-четыре часа в день. Закон един для всех! И не вина закона, что девочка начала нарушать его в таком юном возрасте. Мой клиент пострадал и требует справедливости, — адвокат прочитал эту речь с театральной интонацией зовущего в бой командующего. — Частично сумма будет выплачена с пособий на… Эмма прикрывает глаза. Если Смиты не будут получать пособий, и Эмма не сможет отработать эти деньги в мастерской или на участке, она станет просто лишним ртом в доме. В дело вмешались власти, а значит, скоро к Смитам направят проверяющего из социальной службы следить за побоями и достаточным рационом питания. Поставят на учёт в центре какой-нибудь социальной защиты. Смиты этого не вынесут. Слишком много проблем и никакого выигрыша. Черт. Это очень плохо. Хуже некуда. — Увеличьте процент, взыскиваемый из пособий по социальной поддержке до семидесяти, и уменьшите время работ до трех месяцев, — заключает судья, думая, что делает для сироты одолжение. Помогает бедному подростку поскорее вернуться к нормальной жизни. Вот только все нормальное с этого дня закончится. — Девочка не ответила на вопрос. Ты была одна? Это может существенно уменьшить сумму твоего штрафа, — адвокат преображается в доброго копа, елейно улыбаясь. — Просто скажи, кто ещё был с тобой. — Я была одна.

***

Так вот, самой отвратительной была неделя до начала принудительных работ. Потому что в понедельник, когда она пришла в школу, все тыкали в неё пальцем и называли воровкой. Тревиса и Джиллиан нигде не было видно, и ей пришлось стерпеть это все в одиночку. — Я разочарована, Эмма. — заключила директриса, вызвав школьницу в свой, обвешанный наградами, кабинет. — Я думала, что ты хорошая девочка. Но залезть в дом незнакомого человека ночью. Пытаться украсть его вещи. Это уму непостижимо! Неужели ты в самом деле считаешь себя в праве так поступать? Тебя бы стоило… Во вторник на её шкафчике черной краской написали «воровка». После занятий старшеклассник с силой толкнул ее плечом в коридоре, делая вид, что это она встала на его пути. — Смотри, куда идёшь, воровка. У дверей школы Эмму уже ждал Фред, которому велено было теперь забирать её на машине и следить, чтобы она никуда не ходила. — Я говорил, что этот придурок Тревис тебя кинет? Я слышал, что его отец был сраным жидом. Наштамповал пятерых детей и свалил в свою Жидовию. — Тревис не еврей, — Эмма свела руки в замок, инстинктивно прикрывая грудь. — Да ты видела его волосы? Я в этом разбираюсь. Он точно жид. А от жидов ничего хорошего не жди. Поганый народ, — Фред смачно харкнул в окно. — Слушай, а чо ты там правда делала? В доме этого мужика? — Не твое дело, — Эмма отвернулась, сделав вид, что увлечена пейзажем. — Какая же ты все-таки сука, Эмма. Я с тобой по-доброму пытаюсь, а ты нос воротишь. Или тебя только жиды вставляют? — Иди к черту, Фред. — Посмотрим, как ты заговоришь, когда отец за тебя возьмётся, — он вырулил на парковку возле дома и заглушил мотор. — Знаешь, они думают вернуть тебя обратно в приют.

***

В среду Джил и Тревис объявились на школьном дворе. Они не сразу подошли к ней. Дождались, когда там будет меньше народу, и присели рядом на траву. — Эй, Эмс? — весело начал Тревис будто это обычный разговор. — Давно не виделись… — Это точно, — Эмма пожала плечами, не глядя на друзей. — Слушай, мы… — парень замялся, почесывая шею. — Прости нас, — порывисто выдохнула Джил, обнимая подругу. — Мы не успели тебя предупредить. Мы думали, что они отпустят тебя. Ты ведь сирота и раньше ни на чем таком не попадалась. — Вы меня бросили, — наконец произнесла Эмма, и чёрная обида впервые за долгое время начала подниматься, сдавливая горло. — А теперь они вернут меня в приют. — Прости, — Джил прижалась ещё сильнее, но Эмма оставалась неподвижной. Её чуть трясло, за что она проклинала себя. Называла слабачкой и размазней. — Мы хотели прийти раньше, но просто… — Но не пришли. — Эмма, мы поможем. Тебе же назначили исправительные работы? Мы будем приходить и помогать, — лепетала Джил, убирая назад свои длинные рыжие волосы. — Точно, мы поможем со всем этим. Я собрал немного денег тебе на карманные расходы, — Тревис нагнулся и протянул ей купюру в десять баксов. — Смиты, небось, все у тебя отобрали. — Не нужны мне твои деньги! — Эмма поднялась, стряхивая подругу. — И ваша помощь тоже мне не нужна! Валите домой и не крутитесь вокруг меня. А то ещё подумают, что вы тусуетесь с воровкой. — Эмма, мы же твои друзья, — Джил поморщилась, сдерживая слезы вины. — Друзья не бросают своих друзей. А вы слились, как только услышали копов, — Эмма уверенно зашагала к парковке, куда уже подъезжал драндулет Фреда. — Идите к черту с такой дружбой. Мне и одной хорошо.

***

В четверг Смит-старший выдал ей список поручений до конца недели. Длинный список. Сестры были освобождены от работы. Как великовозрастные идиотки они играли в саду в куклы, пока Эмма копала грядку за грядкой. В пятницу на руках лопнули мозоли. Пришлось обвязать ладони тряпками, потому что список дел к вечеру не достиг и середины. Наконец, в воскресенье, миссис Смит принесла ей ужин и детскую футболку Фреда, чтобы она отправилась на работы в чем-то не слишком застиранном. Конечно же, люди не должны думать, что мистер и миссис Смит плохо обращаются с сиротой. — Если встретишь того судью, поблагодари за милосердие к тебе, дрянная девчонка. Я бы на его месте отправила тебя в колонию и глазом не моргнула, — чтобы выразить раздражение, миссис Смит больно дернула Эмму за плечо и хлопнула по спине. — Не горбись! Сил у меня на тебя никаких нет. Не зря родители от тебя отказались. Бог спас этих милых людей от страшной ноши. — Да, миссис Смит, — безразлично пробубнила Эмма. — На людях называй меня «мамой». Ты помнишь об этом? — женщина, глубоко дыша от раздражения, заглянула подростку в глаза. — Да, миссис Смит. Я помню, — Эмма чуть поправила «новую» футболку с потрескавшимся принтом Бэтмена. — Твой брат любил эту футболку. Надевал только по важным дням. Смотри не порви. Эмма проглотила замечание, что Фред в неё никогда больше не влезет. И беречь это сокровище не имеет никакого смысла. — Не порву, — кивнула девочка. — Аккуратно сложи её на стул. Завтра Фред отвезет тебя к департаменту. Как закончишь, позвони мне сразу. И только попробуй куда-то сбежать после работы. Если я только услышу, что тебя видели рядом с твоими дружками… — Они мне больше не друзья, — отрезала Эмма. — Хоть одна хорошая новость, — миссис Смит картинно вскинула руки. — Иди спать. И не мешай девочкам своей болтовней. Они сказали, что ты опять смеялась над их куклами. — Им пятнадцать, а они играют в игрушки. — Потому что они невинные дети, а ты — избалованная, испорченная дрянь, — женщина толкнула её к лестнице на второй этаж. — Не смей извращать их своими грязными словами, а то вымою тебе рот с мылом. Ты поняла меня? — Да, миссис Смит. Так вот, самое самое отвратительное было то, что никакой больше «собственной жизни» у Эммы не было. Никакого больше пространства, где отсутствовал надзиратель. И все обещало стать только хуже. Эмма подумала, что за год, проведенный в семье Смитов, стала заметно тупеть. Будто бы это был бесконечный один и тот же день, который никак не прекращался. Почти как списки дел мистера Смита. Как одинаковые намеки Фреда. Хихиканье сестер, которых стали называть «двойняшками», хотя они, черт подери, даже не были родственниками. И в конце этого дня за каждый из пунктов её могло ждать только неминуемое наказание. Эмма закрыла глаза, лежа на своём матрасе, и попыталась ещё раз напомнить себе, что осталось всего два года. Всего два года, и она станет совершеннолетней и свалит из этой семьи, района, штата. Подальше отсюда. Настолько, что больше не увидит за целую жизнь ни одного лица из прошлого. Свалит автостопом, в товарном вагоне, прижимая паспорт к сердцу. Убежит так далеко, как это только возможно. И никогда не остановится, пока не почувствует, что никто из этих людей не сможет до неё дотянуться. Она укрылась курткой Смита-старшего, подложила руку под голову и представляла себе снова и снова, как этот сраный город скрывается с горизонта позади.