my whole world

Джослин он, конечно же, никогда не любил. Брак с ней был скорее вынужденным, чем желаемым; она была милой и податливой в его руках, когда им было по четырнадцать, и когда спустя десять лет ее отец надавил, припоминая Леонарду то, что он лишил его драгоценную наследницу девственности, у того едва ли оставался выбор. Он попытался откупиться тем, что как-то спас Джослин от сильнейшего приступа аллергии (читай — спас ее жизнь, потому что она задыхалась, и другой бы просто оставил ее умирать), но мистер Деллер был непреклонен. Леонард не дурак, он сразу просек, что если на тебя направляют фазер — лучше не спорить. Поэтому когда Джослин посмотрела на него из-под фаты своими темными умными глазами, Леонард только улыбнулся ей и сказал: отлично выглядишь. В конце концов, она и правда выглядела отлично, а ее отец — не скормил его диким зверям. Имя для дочери выбирал тоже не он, и даже не сама Джослин — девочку назвали Джоанной в честь ее рано почившей (слово “убийство” в высшем обществе Империи было не в ходу, несмотря на то, что естественной смертью не умирал практически никто) бабушки; от Леонарда Джоанне достались темные волосы и хохолок на затылке, длинные пальцы и пушистые ресницы, от Джослин — гибкая фигурка и светлая-светлая кожа. Джоанна была сосредоточением всего, что Леонарду нравилось в людях: внимательности, деловитости, мягкой восторженности миром, последовательности и вдумчивости. Она быстро выучила, как распознавать яды, держалась подальше от задир, могла посчитать в уме огромные числа и быстро научилась читать; Леонард посвящал ей все свое свободное время, Джослин — учила ее орудовать маленьким остро заточенным ножом, а по выходным отвозила к отцу, чтобы та провела время с его дикими зверями. Вот Джоанну — Джоанну Леонард действительно любит. Именно поэтому в дождливый четверг он находит себя не на смене в отделении больницы, где он должен быть, а дома, у постели Джоанны. У нее температура, лихорадка и сыпь. Леонард тщательно смешивает все ингредиенты для лекарства, отмеряет на глаз воды, протягивает ей стакан. Джоанне скоро исполнится шесть, и ей придется пойти сначала на курсы выживания, а потом (если выживет, конечно, но Леонард старается об этом не думать) — в Имперскую младшую школу. Если она не погибнет до этого времени от болезни, случайной пули или в драке — она получит золотой жетон и право существовать в этом мире. А там уже — проще. Леонард надеется дослужиться до звания старшего военного врача; такие, как он, эксперты в ядах, способные еще и зашить открытую рану в два раза быстрее обычного фельдшера, совершенно точно нужны Империи. Значит, у них будет возможность выжить, а потом — ни в одного из Богов Леонард не верит, поэтому надеется лишь на удачу и свои силы, — выбраться отсюда, с Терры, и отправиться в какой-нибудь далекий уголок Вселенной, до которого еще не дотянулись темные Имперские лапы. — Пей, — Леонард грубовато проводит ладонью по темным, едва заметно вьющимся волосам. Джоанна поджимает губы — от ее стакана горько пахнет полынью, — но все-таки выпивает залпом. — Все, — она вытирает ладошкой губы и откидывается на простыни. Глаза ее сами собой закрываются. Леонард выжидает несколько секунд, пока дочь заснет, а потом укладывает на ее лоб прохладное полотенце. В его груди поднимается глухое раздражение: в госпиталях Империи — самое продвинутое оборудование, которое только есть во Вселенной, но им, врачам, все равно приходится смешивать лекарства из трав и зашивать солдат вручную. Ценна жизнь только тех, в чьих руках вертятся планеты, подчиненные, подавленные, с Имперским золотым флагом на крышах правительства; всем остальным жизням — грош цена. Леонард оставляет Джоанну в комнате спящей и стягивает с себя белый халат — все лекарства он готовит в нем по привычке. Он прислушивается: пес на их заднем дворе, который только что, он уверен, это была не галлюцинация, лаял, больше не издает ни звука. Плохой знак. Леонард закатывает рукава рубашки, оголяя исполосованные шрамами смуглые предплечья, и берет в руки фазер. С самого детства Леонард плох в рукопашном бою — мать говорила ему, что природа додала ему интеллектом; это имело значение, пока мать была жива, потом слова стерлись и смысл их истрепался. Именно поэтому он всегда носит с собой оружие (впрочем, как и половина жителей Империи, которым еще дорога их жизнь). — Кто здесь? — он протискивается к задней двери по стенке, сжимая рукоять фазера так крепко, как только может, — это частная собственность, убирайтесь. В доме — Джоанна, и это заставляет сердце Маккоя колотиться где-то в горле. — Мне нужен врач, — вдруг отзываются откуда-то слева. Леонард резко оборачивается. На крыльце стоит парень в темно-синей имперской форме. Она кажется почти черной, потому что везде — на животе, на плечах, на бедрах и даже ниже колен — пропитана кровью. Леонард присматривается, опускает фазер чуть ниже: мальчишке на вид не больше двадцати пяти, лицо у него бледное, глаза впали, от виска и до глаза тянется некрасивая царапина, сочащаяся сукровицей. Он тяжело дышит, светлые волосы встрепаны. — На этом доме висит знак медицинской службы, — он выдвигает правую ладонь из-за спины, и Леонард замечает поблескивающее лезвие, испачканное кровью, — мне нужен врач. — Ты солдат Империи, — вместо приглашения в дом Маккой поднимает фазер чуть выше, показывая, что если он и поможет — у него просто нет выбора, — что ты, черт возьми, сделал с моим псом? Мальчишка вдруг улыбается почти дико. — Зарезал его. Шавка так громко лаяла, что у меня заболела голова. Леонард думает: да он совсем больной. Он пропускает парня внутрь, закрывает за ним дверь и пытается дышать ровнее, чтобы не дать ему понять, как сильно он не хочет, чтобы кто-то был сейчас в его доме. С мальчишки капает кровь, след тянется от самой задней двери до кухни, куда ведет его Леонард. — Тебя подстрелили? Зарезали? Он плотно закрывает дверь в гостиную, проворачивает ключ трижды — знак для Джоанны, если она вдруг проснется, что отец здесь, но работает; тщательно моет руки, успокаиваясь от теплого напора воды. Выдыхает через нос, надевает халат — второй раз за день. Мальчишка стягивает с плеч форменку. Золотые пуговицы отрываются, россыпью стучат по полу. Леонард наступает на одну — ему приятно давить на имперский герб, выгравированный на них, — и пинком отправляет ее под стол. — Одно огнестрельное, два ножевых, — рапортует ему мальчишка. Ему, наверное, очень больно, потому что голос его дрожит. Леонарду, честно говоря, все равно. Он пробегается кончиками пальцев по чужому плечу, вырывает болезненный вздох, поднимает глаза: — Нужно извлечь пулю. — Я потерплю, — отзывается тот. — Я могу обезболить, — Леонард отходит, возится со своими склянками, но цепкие пальцы обхватывают его руку чуть выше локтя. Он поднимает взгляд — и сталкивается с пристальными голубыми глазами, искристыми и яркими, шальными от боли. — Я потерплю, — повторяет парень. Он кажется молодым, что называть его солдатом даже не поворачивается язык; спросить имя — значит связать себя обязательствами, поэтому мысленно Маккой называет его “мальчишкой”. — Как знаешь, — Маккой поджимает губы и принимается за работу. Мальчишка и правда терпит: стискивает зубы, когда Леонард щипцами извлекает из его раны пулю и прижигает края, дышит носом, когда он зашивает сочащуюся кровью рану на животе, предварительно промыв ее, расслабляется, пока он обрабатывает последнюю — не самую глубокую, но едва-едва не задевшую артерию. Он не издает ни одного лишнего звука, и даже, наверное, не будит Джоанну, так что после всего Леонард даже наливает ему в благодарность стакан воды. — Ты хороший врач, — замечает парень уже окрепшим голосом, возвращая Маккою стакан воды. — Да, — отвечает Леонард устало, — я хороший врач. Он готов сделать что угодно, чтобы этот мальчишка убрался из его дома и никогда больше не возвращался. Он чувствует затылком чужой взгляд, пока моет руки; оборачивается, опускает плечи. Вся его фигура говорит: я сделал все, что мог, чего ты еще от меня хочешь? — Парень, — он со щелчком открывает дверь на кухню и кивает в сторону выхода, — у меня здесь неотложка, а не отель. Он кивает, соглашаясь, поднимается со стула. Без пуговиц его форма расходится, оголяя алую от крови нижнюю рубашку и белые бинты. Леонарду становится не по себе — как он выдержал только что всю эту боль? На крыльце солдат оборачивается. Улыбка у него светлая, сияющая, такую Леонард не видел уже давно. Он даже пытается отодвинуться от этого света, складывает руки на груди, защищаясь; поджимает губы. — Подарю твоей дочери новую собаку, — говорит мальчишка и подмигивает ему. Пока Маккой пытается сделать вдох, успокаивая сердце, он скрывается за углом. Джослин приходит с работы, вешает куртку на крючок; заходит в комнату на цыпочках и первым делом целует Джоанну в прохладный лоб. — Ей лучше? — шепчет, оборачиваясь к Леонарду. Тот сидит в кресле с книгой, держа палец между страниц, как закладку. — Да, — он отвечает одними губами. Джослин удовлетворенно выдыхает. Она расплетает волосы, и они светло-русой волной рассыпаются по ее плечам. Леонард смотрит на нее, не отрываясь: в тусклом свете ламп Джослин выглядит еще совсем молодой. Наверное, сейчас они больше всего похожи на нормальную семью. Такую, которая где-то в параллельной вселенной делает на завтрак блинчики, выезжает на природу на выходные и искренне любит друг друга. Джослин уходит на кухню, негромко звенит посудой; под этот умиротворенный звук Леонард почти засыпает. Он открывает глаза тогда, когда Джослин, уже в домашней одежде, останавливается перед ним. Она все такая же тоненькая, легкая и гибкая, как в день их первой встречи, на светлых щеках у нее — тени от лампы и две черных маленьких родинки. В детстве она врала всем, что это — укусы волшебных ос, которых разводит ее отец. — Что это? На ее протянутой ладони лежит золотая пуговица с гербом Империи. — Блядский мальчишка, — Леонард устало трет переносицу, забирает из рук жены прохладную пуговицу, — нашла на кухне, да? Сегодня заходил раненый солдат. Парень, совсем еще молодой. Джослин поджимает губы. — Значит, это он убил нашего пса? — Ты невероятно проницательна, — ворчит Маккой, — я сказал Джоанне, что Гектор убежал. Нечего расстраивать ее лишний раз, у нее вся жизнь впереди. — Имперский солдат, Лен, — она снова сокращает его имя так, как Леонард ненавидит. Он мгновенно раздражается и пожимает плечами. — И что? Всем людям иногда нужен врач. Ты знаешь, что знак медицинской службы на наши дома вешают именно поэтому. Ему вдруг хочется позлить Джослин еще немного. — К тому же, он был ничего. Довольно вежливый. — Он убил нашего пса. — Он громко лаял. Твой отец убил одного из своих тигров только потому, что тот храпел. Джослин убирает прядь за ухо и вдруг тихо произносит: — Я переживаю за тебя, Леонард. Имперские солдаты никогда не приносят в дом хорошие вести. — Тебе не стоит переживать, — Маккой смягчается, поднимается с кресла и осторожно укладывает свои ладони на ее хрупкие плечи, — я могу о себе позаботиться. И тут Джослин говорит то, что Леонард точно не хотел бы слышать. — Я люблю тебя, — она горько улыбается, — не могу не переживать. — Ты же знаешь, — Леонард отпускает ее и отходит к кровати Джоанны. Молчит, поправляет ее одеяло. Слова застревают в горле, но он все равно их произносит, — что я тебя не люблю. Джослин кивает: — Честность всегда была твоей отличительной чертой. Этой ночью она сама забирается ему на колени, обхватывает за шею; не целует, только прижимается к виску, пока двигается на нем, горячая и влажная. Леонард кончает, прижимая ее к себе, а потом целует в затылок, когда она засыпает. Ему самому не спится — проведав Джоанну, он проверяет, крепко ли заперты все окна и двери. Выходит на крыльцо, бросает взгляд на знак медицинской службы, висящий прямо рядом с дверным звонком, и обмирает: под красным крестом виднеется свежий, еще с блестящей краской, герб Империи. В самую его середину, окруженную витиеватым узором, вписана буква “К” — такой знак Леонард видит впервые. Он касается пальцами свежей, еще липкой краски, и уходит в дом.