my whole world

— Доктор Маккой, — медсестра Чэпел ловит его в приемной и вкладывает в руки толстую папку с медицинскими анализами, — это теперь ваше. У Кристины Чэпел повязка на правом глазу, тонкий, едва заметный шрам на запястье — неудачная попытка покончить с собой, — и герб Империи с вензелем “М” между лопаток. Вензель никто никогда не видел, но Леонард точно знает, что если положить ей руку на спину и слегка надавить через ткань, можно почувствовать его выпуклые края. Один раз он сделал это случайно, и Кристина едва не отрубила ему палец — к счастью, на их рабочих отношениях это сказалось не слишком сильно. Маккой хмурится. Папка в его ладонях тяжелая и такая толстая, как будто в ней дела как минимум всех пациентов, которые поступили за последний месяц. Судя по ухмылке Кристины — так оно и есть. — Доктор Маркус еще не вызывал вас к себе? О, — лицо ее вытягивается, — прошу прощения, доктор Маккой. Вас повысили, теперь весь этаж под вашим началом. — Ты что, шутить со мной пытаешься, — Леонард раздраженно закатывает глаза, — девочка, я врач, мне не до твоих шуток. Кристина рассерженно отбирает у него папку. — После визита к доктору Маркусу вам придется хорошенько попросить меня о том, чтобы я вам ее вернула, — она окидывает Леонарда своим единственным глазом с головы до ног и разворачивается на каблуках. Маккой посмел бы с ней спорить — если бы не знал, что ножом Чэпел орудует гораздо быстрее него. Он хлопает дверью кабинета Маркуса, чтобы хоть как-то выместить свою злость. — И тебе доброе утро, Леонард, — отзывается тот. У него в запястье — капельница, а на лице — кислородная маска. В больнице каждый второй уверен, что никто не убивает Маркуса только потому, что болезнь убьет его гораздо мучительнее. Леонард присаживается на край стола и складывает руки на коленях. На нем белый халат, светлые форменные брюки и мягкие больничные туфли. Его мать когда-то спала с Маркусом, что дало ей право называть его “другом семьи”, и к Леонарду у Маркуса отношение было довольно неплохое; он прощал ему вспышки гнева и опоздания на работу, получал взамен хорошего врача в своем штате и отсутствие попыток обокрасть больницу или лишний раз убить особо сложного пациента. — Мы вроде договаривались с тобой, — Леонард поджимает губы, — что если ты даешь мне повышение, то я должен буду отрабатывать больше. И ты знаешь, что я не могу сделать это, пока Джоанна не пойдет в школу. В чем дело? Доктор Маркус поджимает губы и невесело усмехается. — Да ты можешь вообще не ходить на работу, сынок, — из-за маски его голос звучит глухо, — повышение скорее формальное, так что сразу посылай Чэпел с ее списками пациентов. Скоро ты займешь мое место. Он наклоняется вперед и сухой, старческой рукой сжимает ладонь Маккоя. — Или займешь место похуже, тут уж как повезет. — Что ты имеешь в виду? — Леонард подумывает, что главного врача их больницы наконец-то одолел старческий маразм. Ну, или он собрался умирать и теперь выполняет перед смертью все свои обещания — о повышении Маккоя в том числе. — За тебя попросили, — выдыхает Маркус. Он начинает кашлять, снимает маску, прижимает сухую ладонь ко рту. Леонарду приходится налить ему воды и протянуть стакан, который старик отталкивает. “Точно спятил”, — решает Маккой. Он пожимает плечами. — Кто, высшие силы? — Можно и так сказать, — Маркус вдруг приподнимается со своего места, вскидывается, машет на Леонарда руками, — а теперь кыш-кыш-кыш, работать. Когда дверь в его кабинет закрывается, Маккой слышит за ней едва внятное бормотание, а потом — удар, как будто тело падает на пол. Он стискивает зубы. Остаться и посмотреть, что с ним — дело чести; но если вдруг Маркус умер, и пройдет слух, что это именно Леонард убил его — ему придется отбиваться от тех, кто претендует на это место. Быть убитым скальпелем хирурга больницы Святого Луиса — не та смерть, которую Леонард для себя желал бы; именно поэтому он стоит рядом с кабинетом еще несколько секунд, а потом уходит. Маркуса госпитализируют в отделение, которым заведует его дочь, Кэрол. У них с отцом всегда были неважные отношения; Леонард берет отгул, чтобы его и вовсе не было в больнице, когда Маркуса объявят мертвым. О том, что это произойдет в ближайшее время, никто даже не сомневается. Маккой забирает Джоанну у дедушки Деллера, и едет с ней до дома. Джоанна высовывется в окно, подставляет и так уже обгоревший нос солнцу, ветер шевелит ее волосы. Она выбегает из машины и вбегает в дом первая — Леонард медлит, задерживаясь у вензеля с буквой “К”. Он пытался стереть его один раз, но на следующее утро метка снова появилась. — Джоанна, — Джослин еще нет дома, но в дверь в гостиную открыта, это заставляет Леонарда нервничать, — не заходи в дом без меня, слышишь? Он торопливо захлопывает за собой дверь и быстрым шагом идет в гостиную. Ладонь его лежит на рукоятке фазера, висящего на бедре. Джоанна выбегает к нему навстречу, шумная, радостная. — Спасибо, папа! Я так рада, спасибо! Она явно бросилась бы ему на шею, если бы ее руки были свободны. Леонард опускает руку и чувствует, как в животе у него скручивается тугой узел беспокойства. Джоанна держит на руках маленького золотистого щенка с висящими ушами. Кажется, у нее в раннем детстве была книжка с такой картинкой, еще старая, бумажная, которые дети читали в далеком начале двухтысячных. — Он чудесный, — Джоанна зарывается носом в светлую шерсть, улыбается, оглушительно чихает, — почему ты не рад? Маккой не знает, что ей ответить, но она быстро догадывается сама: — Ты, наверное, скучаешь по Гектору, да? Я тоже скучаю, — она вздыхает, — я хотела назвать его Гектор-младший, но не буду, это будет неуважительно. Джоанна морщит маленький детский лобик, и пес на ее руках изворачивается, чтобы лизнуть ее между бровей. Леонарду на мгновение кажется, что он сейчас отгрызет ей лицо или вроде того; он опускается в кресло и пытается прийти в себя. Чертов мальчишка все-таки прислал им собаку. — Назову его Джек. Тебе нравится? — Да, — отзывается Леонард, — очень. Он хочет съебать с этой гребаной планеты. Он ненавидит Терру, он ненавидит Империю, он ненавидит светловолосого солдата, который снится ему третью ночь подряд. Леонард настаивает на том, чтобы Джек жил во дворе, на прежнем месте Гектора; так он пытается обезопасить Джоанну от угрозы, которую ощущает. Леонард Маккой, конечно, не идиот, он понимает, что с самим щенком наверняка все в порядке — тот мальчишка купил его в питомнике, надел на него ошейник с вензелем “К” и оставил здесь. Но сам он — солдат, чью жизнь Леонард буквально держал в руках, — каким-то образом умудрился пробраться не только в дом Маккоя, но и в его жизнь, даже в его сны. Он появляется почти в каждом. Иногда как случайный прохожий, иногда — как главный герой; он смотрит, он смеется, иногда он здоров, иногда — ранен. На нем всегда синяя имперская форма с золотыми пуговицами. Хуже всего, когда он улыбается. Леонард просыпается, освещенный солнцем, задергивает шторы и берет на работе отгул. В один из таких дней Джослин отводит Джоанну к своему отцу и возвращается. Маккой не говорил ей, что собака оказалась у них дома, значит, кто-то ее туда принес; он сказал, что сам купил щенка Джоанне, потому что она очень скучала по Гектору. Джослин ничего ему тогда не ответила, но она явно не идиотка — спустя несколько дней после того, как у них дома появился Джек, она предлагает Леонарду сделать генеральную уборку, поменять все замки и обновить ловушки, которые они ставили в прошлом году. Леонард, конечно же, соглашается. Он закатывает рукава, надевает старые джинсы и звякает ремнем; Джослин ловит его за руку, разворачивает к себе посреди кухни: — Милый, ты в порядке? У Леонарда сводит зубы, когда она так к нему обращается, но он просто кивает. Не хватало еще нагружать ее своими проблемами. Они не семья, они растят одного ребенка, но они — не семья. — Я уверена, тебе нужно расслабиться, — ее ладошки, прохладные и мягкие, уже у него под рубашкой. — Джос, — Леонард едва не кривится, ее имя — кислое, как лимон. Джослин расстегивает его джинсы, она нетороплива, настойчива, и добивается своего — даже если он не хочет. Чертова физиология. Он подхватывает ее под бедра, садит на стол, задирает полы домашнего платья. Погружает в нее два пальца сразу, притирается; Джослин скулит в его плечо. Он трахает ее быстро, рваными движениями выбивая тонкие девичьи стоны, и как только она кончает и обмякает в его руках, ему вдруг видится вместо нее светловолосый имперский офицер. Он же был здесь, вот прямо здесь, на этой кухне. Он сидел на месте Джослин и терпел, сжав зубы, как Леонард зашивал его. Это действительно происходило. Леонард грубо отталкивает жену от себя, застегивает джинсы и опирается ладонями о стол. Выравнивает дыхание. Она сидит, растеряно смотря на него, щеки у нее красные от едва схлынувшего оргазма. — Что с тобой? — Ты закончила? — Да, я … Лен? Что с тобой? — Джослин тянется к его ширинке, но Леонард убирает ее руку. — Я просил не называть меня так. Она поджимает губы. — Прости. Стояк больно упирается в ремень брюк, это отрезвляет; Леонард сбрызгивает лицо прохладной водой из крана и как ни в чем не бывало говорит: — Пошли, у нас много дел. Джослин ничего ему не отвечает. То, что они делают с домом, дает ему хотя бы иллюзию безопасности. Леонард закрашивает знак медицинской службы рядом со входной дверью, потом — тщательно вычерчивает его снова. Имперский вензель он тоже закрашивает — как будто бы случайно. Заново, конечно, не рисует, только посмеивается про себя: кто он такой, чтобы своей рукой выводить Имперскую символику? С тех пор вензель больше не появляется, и Леонард успокаивается окончательно. Он все-таки получает повышение, но объем работы в клинике остается практически тем же; он задерживается на час каждую субботу, и Джослин с радостью забирает Джоанну от дедушки вместо него. Они гуляют вдвоем по лесу, Джоанна показывает матери, как точно она научилась стрелять из фазера, потом приходят домой и вместе готовят ужин. Неспешная рутина и усталость заставляют Леонарда потерять бдительность. В эти выходные он приходит домой и с порога кричит: — Крепкий кофе, немедленно, иначе я усну. Вместо Джослин из гостиной ему отвечает звонкий мужской голос: — Я варю дерьмовый кофе, Леонард, но мы можем попросить твою очаровательную жену. Маккой останавливается, врастает в пол. Он думает, что его точно сейчас накроет паническая атака, но ему нужно сдержаться, чтобы помочь Джослин и Джоанне. Джоанне, боже ты мой. Леонард искренне надеется, что она еще в гостях, но следующий вопрос мальчишки-офицера тут же уверяет его в обратном: — Попросим маму, малышка? — Мама варит вкусный кофе, — как ни в чем не бывало отвечает Джоанна. Голос у нее веселый, а не напуганный, и это дает Леонарду хоть крохотную, но надежду, — он так замечательно пахнет по утрам. Джослин с непроницаемым лицом уходит на кухню. На Леонарда она даже не смотрит. Он сидит на диване в гостиной, рядом с Джоанной. Леонард даже не узнает его сначала: светлые волосы аккуратно уложены, мундир застегнут на все пуговицы. Они золотые, блестящие, такие яркие, что Джек, которого офицер держит на коленях, периодически смешно чихает и отворачивает свой нос. Джоанна заливисто смеется и гладит его между ушей. Маккой повторял ей тысячу раз — девочка, ты живешь на Терре. Ты не должна улыбаться людям. Но Джоанна, кажется, любит этот гребаный мир и гребаную планету назло отцу. — Леонард, — имперец встает. У него все такой же сияющий взгляд, щеки розовые, как будто он только-только вернулся с пробежки; он чуть выше Леонарда и чуть уже в плечах, гибкий и стройный. В каждом его движении Леонарду чудится скрытая не угроза даже, а сила, такая, которую он даже представить себе не может. А ведь офицер — действительно очень молод. На подбородке у него едва заметный шрам, и Маккой приковывает к нему взгляд, чтобы успокоить очередной приступ паники. — Не знаю вашего имени, офицер, — отвечает он сквозь зубы. Мальчишка смеется. — О, я не офицер. Обычно я ношу совсем другую форму. Он одергивает китель и вдруг гладит Джоанну по волосам. — У вас растет чудесная дочка, доктор Маккой. Ей так нравится играть с Джеком, — он делает выразительную паузу. У Леонарда сердце уже давно бьется где-то в горле: он с тоской думает, что Джоанна успела поделиться с незнакомцем именем, которое дала щенку, значит он ей, черт возьми, нравится. — Что вы здесь делали? — Маккой старается, чтобы его голос звучал непринужденно. — Играли, — тут же отвечает ему Джоанна. Она сползает с дивана, ластится к его руке. С ней все в порядке, а в руках мальчишки нет оружия; Джослин гремит на кухне посудой почти привычно, и Леонард медленно выдыхает носом. — Джимми рассказал мне, что у него в детстве тоже была собака, — Джоанна отрывается от отца и снова ловит Джека, чтобы утащить на свои колени, — его звали Кинсер, правильно? — Правильно, — с улыбкой отвечает тот. Леонард поджимает губы. Он почти на сто процентов уверен, что Джимми — Джим, — фальшивое имя. Но оно странно идет этому мальчишке, и ложится на язык невероятно правильно, когда Маккой пытается обратиться. — Джим, послушай... — Мне нравится, как ты произносишь мое имя, — перебивает мальчишка. Леонард готов поклясться, что он почти флиртует, — Джимми — вариант для детишек, а вот Джим — самое то. — Джим, — терпеливо повторяет Леонард, — у твоего визита какая-то определенная цель или ты просто заглянул в гости? Я врач, а не радушный хозяин, — ворчливо добавляет он, — у меня много работы. — Заглянул проверить, — Джим щурится, рассматривая Леонарда. Выражение лица у него — как у нашкодившего подростка. Леонард на мгновение допускает мысль, что Джим просто сумасшедший, и что с ним безопасно, но тут же откидывает ее в сторону, — как дела у Джека. Она выбрала отличное имя. Он встает, хлопает себя по карманам, оправляет китель. Леонард давит в себе невыносимое желание взяться за фазер и прострелить к чертям собачьим живот, который сам же зашивал. — Передавай привет своей очаровательной жене, — Джим на прощание гладит щенка, треплет Джоанну по щеке и кивает Леонарду, — до встречи. Теперь Маккой уверен — эта встреча точно состоится. Джослин выносит две кружки, в которых дымится кофе, когда за Джимом уже захлопывается дверь. Леонард сидит в кресле, массируя виски двумя пальцами, Джоанна — валяется на полу у него в ногах и играет с Джеком цветной веревочкой. — Он сказал, что ты ему нравишься, — севшим голосом говорит Джослин, — что это значит? — Надеюсь, что только то, что он благодарен мне за спасение собственной задницы. — Так это его ты спас? — кружки тяжелые, в них обжигающий кофе, держать их тяжело, потому что у Джослин дрожат руки. Она ставит их на стол в гостиной и замирает перед Леонардом немым изваянием. — Да, его. — Лучше бы ты дал ему умереть, — она опускается на пол и машинально кладет ладонь на спину дочери. Леонард думает о сияющей улыбке Джима. — Да, — медленно отвечает он, — лучше бы я дал ему умереть.