my whole world

У него точно такие же уши, такая же прическа, такой же взгляд — только волосы седые, а вокруг глаз сеткой собрались морщины. И одежда совсем не похожа на ту, которую носят имперцы — светлая, просторная, из какой-то мягкой и незнакомой ткани. Он поднимает узловатые, старческие ладони, и складывает пальцы в жесте, который Леонарду совсем не знаком. Говорит: — Живи долго и процветай. В моей Вселенной мы не питаем друг к другу теплых чувств, доктор Маккой, но умеем уживаться вместе — ради нашего друга, — он кивает на Джима, и тот, неожиданно, отвечает смиренным, почтительным кивком. — Надеюсь, что мое уважение будет взаимно. Леонард кивает, все еще не до конца понимающий, что происходит. Он смотрит на постаревшего Спока, на Скотти, счастливого и покрытого пылью, на серьезного и сосредоточенного Джима. Вздыхает, понимая, что никто из них не собирается ему ничего объяснять, и складывает руки на груди. — Джим, — зовет, упрямо и громко. Джим не дает шанса продолжить, перейти в наступление: протягивает ладонь, нащупывая что-то на панели управления рядом со Скотти, и — вместо ответа, — резко врубает свет. Звон включающихся светильников наполняет комнату, факелы гаснут; у Леонарда захватывает дыхание от того, насколько огромной оказывается шахта. Скотти встает за его спиной, кладет тяжелую ладонь на плечо, широким жестом обводит озаренные светом тысячи ламп каменные стены: — Добро пожаловать в ангар лучшего в Империи космического корабля. В самой середине, примерно в сотне шагов от них, действительно стоит корабль. Он огромный: серебристые бока наполовину спрятаны в горном озере, вода омывает надпись “Энтерпрайз”, и у Маккоя замирает сердце — как будто знакомый сон, который он видел когда-то в детстве, вдруг становится реальнее некуда. — Он действительно лучший, — кивает Джим. Он подходит ближе, и Скотти тут же предусмотрительно убирает руку с плеча Боунса. — А Скотти — лучший инженер, который сможет вывести его в космос. — А как же пилоты? Навигация? Команда? Этот корабль огромен. — Мы улетаем все вместе, — Джим кивает назад, на ворота в Дом, — Чехов будет вести корабль, он лучший навигатор, который есть на Терре. Мальчишка гений, я говорил тебе? — Ему семнадцать, — бурчит Леонард. — Ухура, — Джим не обращает внимания на его ворчание, — лучший ксенолингвист, она собирает свою команду. Скотти собрал первоклассных инженеров, Джейла — его первый помощник, она, если ты не знал, кроме всего прочего, превосходно разбирается в музыке. А Спок отвечает за военную подготовку и разработку нового оружия. — А ты, — старик подходит к нему, — ты — возглавишь наш медицинский отсек. Воздуха ощутимо не хватает: Леонард пытается приспособиться к тому, что границы его привычного мира расширяются. Он укладывает в голове: есть Спок, а есть посол Спок, и они — один вулканец, но из разных Вселенных. Есть Джим, который будет их капитаном. И есть огромный, блядски огромный корабль, который называется также, как в его сне. Новая, настоящая новая жизнь. Джим терпеливо ждет, даже не прикасается к нему, пока они едут на лифте обратно. Громыхание железа успокаивает; Леонард выходит в коридоры дома привычно-мрачным и собранным. В медотсеке нужно разгрести завал, проверить, как справляются медсестры. Он уговаривает себя: может управиться с ними здесь — сможет и в космосе. — Подумай еще, — замечает Джим, — и поговорим с послом Споком о Джоанне и Джослин. Эта тема — самая болезненная, но, неожиданно для себя, Маккой уже принял решение. Он дожидается, пока Джим дойдет до угла, а потом громко говорит ему вслед: — Я согласен. Поговори с ней сам. Кирк не оборачивается, но Леонард готов поклясться, что он улыбнулся. Дверь, под которую он пришел умирать, Джим узнает из тысячи. Даже без креста, без опознавательных знаков. Машина стоит во дворе, а из дома доносится лай — Джослин с дочерью дома, значит, самое время поговорить. Он стучит, дожидается пытливого взгляда в глазок и поднимает раскрытые ладони: ну же, я пришел с миром. Джослин устало впускает его, захлопывает дверь и идет в гостиную. Он видит ее худое плечо, светлые волосы, прямую спину. — Я должна тебя ненавидеть, — замечает, усаживаясь на диван. — Определенно, — кивает Джим. Джоанна машет ему рукой с заднего двора, и он отвечает ей тем же. — Но, почему-то, не можешь. — Не могу, — согласно кивает она, — может, потому что ты, пусть и против моей воли, освободил меня от жизни с человеком, который никогда бы не полюбил меня в ответ. — Безответная любовь длиной в столько лет — удар по твоей гордости, да? — Джим усмехается, — я понимаю это. — Так зачем ты пришел? Он смотрит на ее ладони, светлые и чистые, не испорченные работой. На худые запястья с голубыми венами рек. На колени, изящные ступни, тонкую талию. Джослин красива и умна, с другой женщиной Леонард жить бы и не стал, и вместе с глухой, иррациональной ревностью, которую Джим давит в себе, он чувствует уважение. Понимает — она не откажется. — Хочу познакомить тебя кое с кем, у кого есть для тебя предложение. Леонард редко когда был сентиментальным, когда дело не касалось Джоанны, но он все-таки приходит в медотсек Дома рано утром, за два часа до своей последней официальной смены, только чтобы попрощаться. Он увозит с Терры все свои исследования, все результаты; увозит возможность лечения болезней, от которых люди умирали, а трупы потом оставляли гнить на заднем дворе. Увозит с собой оборудование, которым способен оживить мелкого пушистого триббла или небольшого щенка, оборудование, которое с помощью Скотти сможет вернуть жизнь человеку, заново запустив его сердце. Он пробыл в Доме всего полгода, но за эти полгода он успел привязаться, осесть здесь, в месте, изначально казавшемся таким враждебным. Поэтому он тщательно убирается, выстраивает в ряд все колбы и склянки, вытирает пыль на столе и полках, а потом деловито уничтожает все файлы и папки с картами обитателей Дома, забирает из компьютера карту памяти, прячет в свой падд и тщательно разламывает его, надевает перчатки и заливает кислотой. Подчищает хвосты. Ни он, ни Джим, ни кто-то еще в доме не оставляют другим имперцам ни шанса на то, чтобы найти их. Потому что — Джим улыбается, когда Боунс впервые говорит это вслух, не боясь, — Империя идет к черту. Последние недели перед вылетом, после того, как Джим поговорил с Джослин, они очень много времени проводили вместе. Больше, чем когда-либо еще: спали рядом, вместе разбирали документы, вместе проводили для будущей команды инструктажи. Поэтому Леонард совсем не удивляется, когда Джим вырастает золотой фигурой в дверном проеме медотсека. — Ты никогда не замечал, — он не договаривает, начинает раздеваться, и Боунс возмущенно сопит, наблюдая за этим, — какие шрамы ты мне оставил? Он распрямляется. держит форменку и майку в одной руке, а второй показывает на свой живот. Джим красивый: рельеф мышц, кожа с россыпью родинок. Ни единого шрама больше, только два продольных совсем близко к сердцу и один маленький, почти незаметный, на животе. Леонард делает шаг ближе, касается их самыми кончиками пальцев, и повторяет эхом давным-давно произнесенных слов: — Одно огнестрельное, два ножевых. Джим молчит. — Хочешь, я сведу шрамы? Леонард тянется ближе сам (это редкость, ему все еще странно и непривычно быть с кем-то — вот так), ведет ладонью от шрамов — к сердцу. — Нет. — Джим накрывает его ладонь своей и качает головой. — Хочу оставить их. Напоминанием о том, с чего начался мир, в котором я хочу жить. С рассветом следующего дня корабль поднимается из ангара в воздух, огромными серебряными боками ломая стены Дома, в котором они прожили столько времени; Леонард стоит на мостике рядом с Джимом, сложив руки на груди, и буквально слышит, как скрипит и хрустит, разрушаясь, камень, как звенит стекло. Дом сминается, будто картонный, и они оставляют его позади. Всю свою прошлую жизнь — оставляют.