my whole world

Такой Джим — чужой, холодный, суровый, — заставляет сердце Леонарда предательски сжаться. Он медленно опускается напротив Джослин, и на мгновение ему кажется, что сейчас они дождутся Джоанну, будут ужинать, а потом лягут в постель и уснут, как делали это многие годы до; от этой мысли под языком горчит, и Леонард едва не соскакивает обратно. Он не хочет этого. Не хочет, а Кирк заставляет его быть здесь, смотреть на печальное лицо его бывшей жены, не понимать, что происходит. — Расскажи ей правду. Джослин смотрит на него, выжидающе затаив дыхание, и Маккой думает, думает, думает хорошенько, пытаясь понять, что именно не так. Он прокручивает в голове: прибытие Спока, уход Джима, записка, его путь до дома. Не понимает — где именно что-то пошло не так. — Правду о чем, Джим? — О том, зачем ты убежал. Расскажи ей и мне правду. И вдруг до него доходит: Джим думает, что он вернулся домой. Он отпустит его, если он скажет Джослин, что любит ее и хочет вернуться к ней, вернуться в семью; он отпустит его, потому что ему не нужны рядом люди, которых приходится удерживать насильно. В этом его философия: дом там, где ты хочешь быть. Там, где люди, с которыми ты хочешь прожить всю жизнь. Разная кровь, но одна идеология, одна вера. — Ты не нашел записку? Ни один мускул на лице Джима не дергается, и Леонарда вдруг топит нежностью — вот импульсивный придурок. Вбил себе в голову непонятно что, и теперь упрямо идет вперед. Тормоза придумал трус, Джеймс Кирк, тебе ли не знать. — Правду, — тянет Леонард, опираясь локтями о столешницу, — ну хорошо. На Джима он больше не смотрит, но чувствует скулой, шеей и плечом его внимательный взгляд. Воздух в комнате, плотный и сухой, едва заметно подрагивает от напряжения. Леонард Маккой впервые в жизни говорит, а не умалчивает: — Правда в том, Джослин, что я никогда тебя не любил. Ты подарила мне Джоанну, и я безмерно благодарен тебе за это. Все, что мне нужно — чтобы она пошла в школу, выжила и смогла выбраться отсюда. — Он не боится говорить об этом прямо при Джиме, а Джослин вздрагивает, — Жить нормальной, счастливой жизнью. Я бы хотел, — Леонард едва удерживается, чтобы не бросить мимолетный взгляд на Джима, но все же не оборачивается, — чтобы с тобой тоже все было в порядке, но оставаться здесь я не буду. И сегодня я пришел только чтобы увидеть Джоанну. — Почему? — Джослин молчит несколько секунд, прежде чем нарушить тишину, — у нас была плохая семья? — У нас не было семьи, Джослин, — Леонард устало вздыхает, — понимаешь? Не было. Была ты, я и Джоанна, которую мы оба любили. Джим все еще молчит и продолжает смотреть, и со стороны абсолютно не ясно, что он думает делать дальше. Того, что сказал Леонард — недостаточно, и тот прикрывает глаза. Джим, чертов ублюдок, совсем не дает ему выбора. — Я хочу остаться в Доме Джима, работать там и жить с ним. Как его главный врач, как его раб, как его соратник. — Джим делает шаг ближе, — Как его партнер и любовник. На его плечо наконец-то ложится теплая, ласковая ладонь, и Леонарда буквально топит облегчением. Джослин кажется абсолютно разбитой, но это только пока — они оба знают, что Имперскую женщину не так-то просто сломать, даже если она позволила себе слабость и привязала себя к кому-то безответными чувствами; она будет в порядке, и станет еще сильнее. — Мы договоримся, — теперь, наконец-то, говорит Джим, — чтобы с Джоанной, и с тобой, Джослин, все было в порядке, и чтобы Леонард мог видеться с дочерью. Не знаю, что ты думаешь, — он хмыкает, — но он в хороших руках. — Твой отец, — говорит вдруг Джослин, — Джордж Кирк. Тот самый Джордж Кирк, который добровольно пожертвовал собой ради Империи. — Не ради Империи, — Джим тянет Леонарда за собой, заставляя его подняться, и крепко прижимает его к себе, — а ради своей команды. Ради своей семьи. В учебниках по истории никогда этого не напишут, потому что это противоречит законам Империи, но Маккой уверен — все было именно так. Они выходят на улицу, и он в последний раз смотрит на двери своего старого дома. Сейчас на них нет ни вензеля, ни красного креста, они пустые и безликие. Леонард знает — его жизнь теперь не здесь. — Ты не видел мою записку? — Боунс, — Джим смотрит на него снисходительно, — не видел. Иначе я был бы уверен, что ты вернешься. — Наверняка этот посол Спок просто выкинул ее из твоего кабинета, — отзывается Боунс ворчливо. Он никогда не признается, но ему очень хочется, чтобы Джим не выпускал его из рук до самого шаттла. — Или его супруга, — кивает Кирк с невозмутимым лицом, — та еще стерва. — Почему ты не сказал мне о нем? — Леонард не хочет спрашивать, но слова сами вылетают из его рта, — когда пошел к нему. Джим останавливается рядом с ним, берет его лицо в свои ладони и целомудренно, неторопливо целует в губы. Прижимается лбом ко лбу, а когда поднимает глаза — в них пляшут смешинки. — Ты не спрашивал. Маккой физически чувствует, как чешутся у него кулаки. — Ах ты, — начинает он, но Джим целует его снова, не оставляя и шанса, обнимает за шею, толкается языком глубже, прижимается крепче. Его форменные пуговицы больно упираются Леонарду в ключицу, ладонь — крепко сжимает плечо. Они целуются прямо на улице, посреди имперского гетто, в двух шагах от шаттла, и Леонард чувствует себя молодым и счастливым, каким не чувствовал себя очень давно. Посол Спок оказывается высоким, подтянутым и худым, с острыми ушами и едва отливающей зеленцой кожей. Он Леонарду не нравится с первого взгляда: зеленокровый гоблин, не иначе, вулканцы — народ злой и жестокий. Зато его жена — терранка, такая же серьезная и худая, с глазами-черешнями, почти ледяная, несмотря на смуглые плечи, — неожиданно западает в душу. Она не улыбается ему, не улыбается Джиму, даже от своего мужа держится на расстоянии, но клеймо его дома — витиеватую “С” — не прячет, демонстративно носит на груди, ровно между ключиц. Это, наверное, было больно. Леонард почтительно кивает ей, протягивает руку Споку, и они садятся все вместе за обеденный стол. Джим ведет себя слегка напряженно, черт бы знал почему, и сам Леонард тоже начинает нервничать, но потом закрываются двери — и они оба спокойно выдыхают. — Я рад тебе, старый друг, — произносит Спок, приподнимая бокал, — выпьем за нашу встречу и исполнение всех наших планов. — Выпьем, — Джим поднимает бокал с ярко-красным вином, и Боунс неожиданно обнаруживает в себе желание принюхаться к нему, узнать, нет ли там яда. Джим задерживает на нем взгляд, улыбается одними глазами и ставит бокал на место — нетронутым. — Мистер Скотт доложил, что у него практически все готово. Мы сможем выйти уже на следующей неделе, Спок. — Вы уже составили списки тех, кто полетит с вами, капитан? Спок невозмутимо делает глоток из своего бокала и складывает ладони на груди. Он выглядит невероятно собранным, почти неживым; его супруга тоже откладывает вилку и спрашивает: — Вы разрешите мне лично собрать команду первоклассных ксенолингвистов? Некоторые из них не принадлежат Дому Спока, но я готова поручится за них головой. Джима снова называют капитаном, и Леонард отчаянно пытается понять, что происходит. Слушает, впитывая каждое слово. — Если вы соблаговолите наконец представиться мне. Если бы не приглушенное освещение столовой, Леонард мог бы быть уверен, что ему не показалось, и неподвижный Спок ухмыльнулся. — Орионка Гейла, капитан, по моим наблюдениям является одним из лучших ксенолингвистов Империи, я уверена, что взять ее с собой будет хорошей идеей, — она продолжает как ни в чем не бывало, — кроме того, орионские феромоны могут нам пригодиться. — Та орионка, которая побирается на городской площади? — Джим фыркает, — разве можно поручиться за бродягу головой? — В Империи бандитам, ворам и нищим можно доверять гораздо больше, чем знати, — неожиданно для себя подает голос Леонард. Он ловит одобрительный взгляд Джима и обращается к послу Споку с его женой: — Я уверен, что капитан доверяет вам и вашей способности видеть талант в ком-то столь незаметном. Они продолжают обедать в полной тишине, но никто из них не чувствует напряжения, и когда Спок со своей супругой встают, чтобы откланяться, она протягивает Леонарду ладонь и говорит: — Ухура. Нийота Ухура, очень приятно. — Не могу поверить, Боунс, она сказала тебе свое имя, — Джим залпом допивает свое вино, смеется, обхватывает его за шею и вжимает бедрами в стол. От этого по позвоночнику тут же расплывается тепло — он ведет себя так, будто Леонард уже его, уже с ним, навсегда, без вариантов. Даже не заявляет права — в них просто нет никаких сомнений. — Что это значит? — Боунс облизывает свои губы, сладкие от вина. Джим взволнован, он навеселе и на нервах одновременно; Леонард обнимает его в ответ и прижимается губами к бьющейся на чужое шее жилке. Не выдерживает: — Черт возьми, Джим. У него столько вопросов, что он не знает, за которую мысль схватиться первой, и Джим, упорно обнимающий его и тепло дышащий на ухо, ничуть не помогает сосредоточиться. — Скажи мне это. — Джим вдруг становится серьезным. — Скажи. Его глаза, — блядские, голубые, шальные от выпитого, — напротив, и в голове у Боунса становится пусто. Он облизывает мигом пересохшие губы, вдыхает так, что распирает грудь — и выдыхает без единого звука. Слишком тяжело. — Разве это не очевидно, Джим? — бормочет наконец негромко, — по-моему, очевиднее некуда. — Скажи, — упирается тот, — я совсем не понимаю. Он, конечно же, все понимает, и от этого Леонарду хочется хорошенько оттолкнуть его от себя, возмущенно выругаться, уйти самому; вместо этого он кладет ладонь на грудь Джима, накрывая мерно бьющееся сердце, и говорит едва слышно: — Я хочу быть твоим. Кирк берет его лицо в свои ладони и целует, долго, тягуче, глубоко, так что подкашиваются колени; Леонард никогда в жизни не чувствовал себя так — зверем, изголодавшимся по чужой ласке. Принадлежащим кому-то, верным, до последнего вздоха верным и живым. Он почти скулит, когда Джим отстраняется, смотрит на него огромными, темными от возбуждения глазами. — Я приду вечером в твою комнату, — говорит в ответ на этот взгляд Кирк, голос у него хриплый, низкий, — жди меня. Ожидание — подрагивающие пальцы, ком в горле; Леонард ненавидит ожидание всей душой. Он принимает душ, приводит себя в порядок, обворачивает бедра полотенцем и останавливается напротив зеркала. Оттуда на него смотрит другой Леонард — совсем незнакомый. Смуглый, поджарый, с сеткой шрамов на предплечьях, с рубцом на животе, взъерошенными мокрыми волосами. Беззащитный, дурной, открытый перед своим господином. То темное, жаркое, стыдное, что ворочалось в нем с тех самых пор, как он впервые почувствовал влечение к Джиму, наконец-то вырывается наружу, заполняя черным его радужку. В комнате полумрак, и у Леонарда дрожат ладони, когда он расправляет свежую простынь. — Ты действительно ждал меня, — Джим заходит совсем неслышно, и когда его голос звучит над ухом, у Леонарда подкашиваются колени. Он поверить не может, что он сам — настолько сошел с ума. После каждого чертового мокрого сна, после каждой бессонной ночи у постели этого мальчишки, после всего этого — они наконец-то рядом, и он готов окончательно стать тем самым Маккоем, голограммой, которую видел тем утром. (Он думает — стать собой.) — Ты сказал ждать, — Боунс серьезен. Он складывает руки на груди и вскидывается, почти бунтует: ну, давай. Подойди, сделай своим. — А ты послушал меня, — Джим живой, Джим яркий, он все еще в своей форме, контрастом домашней одежде Леонарда, и на груди у него — незнакомый изящный значок, полукружие и три звезды. Совсем не знак Империи. — Боунс, — Джим протягивает ладонь и берет его за подбородок, — доверься мне. И он доверяет. Позволяет Джиму подвести себя к постели, неловко поднимает ладони, трогая пуговицы на его форме, опускает их, не зная, куда деть руки; дышит загнанным зверем, когда Джим целует его в самый уголок губ, раздразнивая, обещая. Джима хочется трогать, еще — просто хочется на него смотреть. Весь мир вокруг рябит, теряя четкость, и Леонард закрывает глаза. Джим мягко укладывает его на постель, раздевает, снимая одну за другой мягкие домашние вещи. Проходится теплыми, чуть шершавыми ладонями по бокам, стягивая футболку; выкидывает прямо на пол штаны, и Бонус стыдливо закусывает губу: Джим еще в одежде, а он уже до чертиков возбужден. — Сними форму, Джим, — Боунс падает затылком в подушку, жмурится, почти до крови закусывает губу. Он чувствует себя невероятно правильно. И Джим — его мягкая улыбка, его сдержанный кивок, — тоже. — Я тебя… — Леонард сбивается, когда открывает глаза, а Джим уже почти раздет, — без формы. Не видел без формы. Джим по-дурному весело смеется и ныряет вперед, накрывая своим телом. И Леонарду кажется, он ныряет сам — в омут и с головой. Он никогда не был таким. Ни с девчонками в старшей школе, ни с Джослин, так уверенно оттеснившей всех остальных, когда-то претендовавших на его постель; ни с самим собой наедине. Он никогда не подозревал, что тяжелое, горячее тело, накрывающее его собственное, будет таким возбуждающе-правильным. Джим не выпускает его из рук, мурлычет на ухо, прижимается грудью к спине, и у Маккоя точно появился бы румянец, умей он краснеть. — Ты слишком аккуратен и нежен в постели для такого сурового хозяина, знаешь ли, — он утыкается в подушку носом, голос подрагивает, — не мог бы ты побыстрее.. быстрее. — Ты ворчишь с моими пальцами у тебя в заднице, Боунс, — восхищенно тянет Кирк в ответ. Он не дожидается ответа, убирает ладонь и придвигается вплотную, пачкая бедро смазкой и нетерпеливо выдыхая. — Это очаровательно. — Да как ты вообще умудряешься болтать, — Боунс подается назад, колени разъезжаются в стороны, — невозможный мальчишка. Джим придерживает его за бедро, крепко, до красных пятен сжимая кожу, кусает за холку, обхватывает поперек груди. Замирает, дает время привыкнуть. Леонард закусывает губу, пытаясь продышать, вытерпеть неприятные ощущения; он знает, что если бы он не подготовился, то было бы гораздо хуже, но Джим так осторожен, что они проходят почти мгновенно. — Двигайся, — выдыхает, откидывая голову на подставленное плечо, — быстрее. Джим целует его в открывшуюся шею, принимая этот знак доверия, и раскрытой ладонью накрывает его бешено бьющееся сердце. — Хорошо, Боунс. — со смешком шепчет на ухо, едва не срываясь на хриплый стон. — Все как ты захочешь. За окном уже начинает заниматься рассвет; они лежат влажные, вспотевшие, не в силах даже встать и сменить простыни, и Леонард укладывается затылком на сгиб локтя Джима, чтобы быть к нему еще ближе. Восстанавливает дыхание, облизывает припухшие от поцелуев губы. У него в груди зреет счастье, теплое, почти горячее, золотистое, как форма его хозяина. — Джим, — лениво зовет, сладко тычется носом в плечо. От Джима пахнет терпким одеколоном с нотками цитруса, простой и вкусный, очень запоминающийся запах. Хочется зарыться носом, вдохнуть глубже, облизнуться, как кот, и Леонард делает это — легко и просто, лижет соленое от пота плечо широким движением, оставляет влажный след на шее, добирается до смеющихся губ. Джим смотрит на него с таким океаном нежности, что для сомнений просто не остается места. — Ты улетишь со мной с Терры? — спрашивает он. Леонард сглатывает, приподнимается на локте. — Ты шутишь? — Нет, — Джим кладет ладонь на его щеку, — не шучу. Ты полетишь со мной? Этого быть не может, думает Боунс, это невозможно от слова совсем; он мечтал улететь с Терры со своей семьей, даже не сам, а ради Джоанны, и что же теперь — он улетит без нее? — Я хотел улететь отсюда всю свою жизнь, — он накрывает ладонь Джима своей, — но я не могу бросить Джоанну. Поэтому — нет. Он ждет чего угодно, любой реакции на отказ: понимания, гнева, смеха — черт возьми, этот парень все еще непредсказуем, но Джим только кивает. — Неверное время, Боунс, поговорим об этом позже. — Нет уж, погоди, — Леонард садится, заворачивается в простыню, чтобы не смущаться под пристальным взглядом, — что это значит? Ты улетишь без меня? Ты останешься со мной? Ты должен сказать мне, Джим. Джим тоже садится; лучи восходящего солнца обрисовывают контур его светлых волос, касаются щек. Он ничуть не смущается своей наготы, опирается на подушки — настоящий правитель, истинный господин, — и складывает на груди руки. — Я подарил твоей дочери собаку. — Убив предыдущую, — не удержавшись, замечает Маккой. Джим только отмахивается: — Я определил ее в Академию. Я даже дал твоей бывшей жене работу и средства, на которые они с Джо могут выжить. Неужели ты думаешь, что я просто оставлю их здесь? Он улыбается, но улыбка выходит невеселой: — Я понимаю, почему ты думаешь иначе, но если я забочусь о тебе — я забочусь и о твоей семье. Я убью любого, кто будет угрожать Джоанне. И если есть безопасное место, в которое я могу ее увезти — я сделаю это. Если бы на Терре воспитывали в детях стыд, Леонарду точно стало бы стыдно; он никогда не замечал даже, как Джим относится к другим людям — только к нему. Он действительно заботится о своей семье, по-настоящему, не ожидая удара в спину (получая его, но все равно не теряя надежды). И это оказалось так просто: есть Леонард, и есть его дочь, и все это — семья. — Хочешь сказать, она улетит с нами? — Улетит, если ты согласишься. — Разве Джослин позволит? — Леонард сглатывает кислое послевкусие давно ставшего чужим имени. — Разве я буду спрашивать? — Джим отвечает жестко, смотрит упрямо, таким Боунс его увидел впервые, — ты мой, а Джоанна твоя, и мне все равно, что скажет твоя бывшая жена. — Ты обещал ей защиту. — Ее жизни ничего и не угрожает, — Джим встает, прекращая дальнейшие споры, и кивает на дверь. — Идем, покажу тебе кое-что. Леонард встает, морщится, все тело болит, ходить неудобно; легче становится, только когда Джим накидывает на его плечи свою форменку и обнимает поверх. Они идут к лифту, заходят внутрь; мягкий ковер скрадывает шаги. Джим нажимает на кнопку “вниз” и вводит несколько цифр. Подмигивает Леонарду: это, говорит, код капитана. Того подмывает спросить, почему же все-таки капитан, но он не решается. Думает — в честь отца? Пусть лучше расскажет сам. Спуск долгий, дольше, чем до подвала: Маккой знает это, потому что в подвале — морг, куда он сам иногда отвозил трупы. Джим стоит, невозмутимо смотрит в сторону. О ночи, которую они провели вместе, напоминает только едва заметный румянец на его щеках, да несколько назревающих синяков на шее, которые Леонард оставил, надеясь сам хоть как-то заклеймить Джима. Прежде, чем двери лифта разъезжаются в стороны, Джим шагает к Боунсу ближе и переплетает их пальцы. Впереди — шахта, едва освещенная, под ногами скрипит песок. Джим идет вперед уверенно, и Леонарду ничего не остается, кроме как идти за ним. Со всех сторон его обдувает сквозняк, пахнущий морем; это странно, потому что море — совсем в другой стороне, а на канализацию запах совсем не похож. — Готов? — Джим оборачивается к нему. Они дошли, дальше — огромные железные ворота. Боунс кивает и крепче сжимает его ладонь. Металлический скрежет наполняет воздух, ворота открываются перед ними, заставляют шагнуть вперед, в темноту. Джим ведет Боунса за собой, изо рта у него вырываются облачка пара. Внизу холодно, потолка этой шахты не видно, стен — тоже. В необъятной темноте, к которой с трудом привыкают глаза, чудится шум двигателя. — Скотти! — зовет Джим. — Капитан! — доносится в ответ едва слышно. Джим улыбается: — Нам туда. У Леонарда не очень хорошо с чувством пространства, он не может точно сказать, на сколько километров тянется шахта, — огромный ангар, — в который Джим привел его. Он точно тянется гораздо дальше, чем территория Дома, но насколько — черт его знает. Они идут несколько минут, прежде чем фигура Скотти показывается на горизонте. В самом начале было темно, здесь же, ближе к середине, горят факелы, и в языках пламени Леонард выхватывает очертания громады, нависшей над ними: неужели, горные породы? — Добро пожаловать, капитан. Скотти выходит к ним, блестящий от пота, пахнущий машинным маслом; за его спиной стоит кто-то еще, намеренно или специально скрывающий свою фигуру в темноте. Джим манит его пальцем: — Подойди. Свет факелов выхватывает знакомую, высокую и тонкую, фигуру. Леонард удивленно приподнимает брови: — Спок? Но человек напротив — едва ли Спок; если только он не постарел за прошедшие часы на двадцать лет, не меньше. — Можно и так сказать, — он улыбается, — добро пожаловать на борт, доктор Маккой.