Не дай ему уйти

      Лезть в заброшенную шахту не хотелось. Не потому что там было сыро и сновали крысы, не потому что опять придётся ползти по узким проходам, цепляясь одеждой за острые камни и расцарапывая о них кожу, не потому что руки уже насквозь провоняли гифоломой и каменными грибами, а просто потому что Ливия не любила пещеры. Эта нелюбовь тянулась с самого детства, может, из-за того, что именно ей вечно приходилось ползать по тёмным и сырым заброшенным шахтам, а хотелось посидеть дома или побегать босиком по тёплым лугам, может, из-за того, что однажды в одной из шахт она наткнулась на бандитов и едва убежала от них. Хотя этот случай впредь заставил её внимательно осматривать окрестности шахт и входы в них, прежде чем туда лезть, и не единожды это спасало её, может, и не от смерти, то от неприятностей точно. А может, дело было не в шахтах, а в том, что она никогда не любила алхимию, и если при сборе семян льна или листьев сердечника лугового можно было вообразить, что она просто гуляет и слушает пение птичек, то в тёмной шахте, где вечно что-то шуршит и капает, а то и царапается и кусается, убедить себя в том, что она здесь для собственного удовольствия, было сложно.       К тому же и погода не радовала. Плотные тучи висели низко, время от времени начинали сыпать мелким, не по-летнему холодным дождиком, порывистый ветер заставлял кутаться в тонкий шерстяной плащ, и приходилось заботиться о сохранности собранных ингредиентов. Шляпки гифолом и так хранились плохо, как их ни суши, а тут ещё и сырость постоянная. Ливия, конечно, затащила их в шахту и разложила на сухих камнях, но знала, что это сильно не поможет. Нужно везти их домой и сдавать матери, а там она сама уже пусть разбирается, что успело испортиться, а что нет.       Но несколько часов наблюдений за шахтой не дали ровно ничего, а это значит, что непрошенных гостей там нет, так что оттягивать момент, когда придётся в неё лезть, смысла нет. Наоборот, раньше залезет, раньше вылезет. А там пора и домой поворачивать, хотя мысль о доме только портила настроение, но гуляет она уже седмицу, это много. Но гифолома подгниёт, а значит, мать опять погонит её за ингредиентами, а значит, дома она, есть надежда, не задержится. Надо только ещё семян чернобыльника набрать, Каро просила.       На подъезде к Чейдиналу погода постепенно стала улучшаться. С полудня прекратился дождь, стали расходиться тучи, лошадка бодро ступала по лужам, Ливия сидела в седле и смотрела по сторонам. Хотелось расслабиться, подумать о чём-нибудь, помечтать, но в дороге расслабляться нельзя – это она усвоила тоже очень давно. На одинокую девушку могли позариться бандиты, которых всегда хватало на неспокойных сиродильских дорогах, а как началась война, их стало ещё больше. На дорогу мог выскочить волк или медведь, а то и вовсе тролль или скамп. До войны нечисть в окрестных лесах регулярно уничтожали, а потом многих охотников, егерей и стражников призвали в легион, и нечисть расплодилась. Ещё несколько лет назад Ливии изредка приходилось отмахиваться разве что от особо наглых волков, а теперь среди её трофеев числились и импы, и скампы, и даже один огр. Нет, мастером-мечником Ливия не была, отец-легионер обучил её лишь основным приёмам и связкам, и с огром она не сражалась, а улепётывала от него во весь дух. Ей просто повезло, что недалеко проходила звериная тропа, на которой – она знала – охотники вырыли яму на медведя. Она яму перепрыгнула, а огр в неё свалился. Отдышавшись и придя в себя от пережитого страха, она осторожно подошла к яме и заглянула в неё. В её дно были вбиты колья, и огр при падении насадился на них и издох. Зубы огра считались ценным алхимическим трофеем, а потому Ливия выдергала их все до одного и продала Донате Ромален, чейдинальской алхимичке, за сотню золотых. Не сказав ничего матери. Но Чейдинал – город небольшой, Лукреции Дареллии это стало известно очень быстро, и реакция не заставила себя ждать. Мать долго пилила её, что сейчас война, всё дорогое, она крутится как белка в колесе, пытаясь прокормить двух дочерей и двух внуков, а Ливия сидит у неё на шее, да ещё деньги прикарманивает. Ливия пыталась возражать, что она тоже вносит свою лепту в домашнюю лабораторию, собирая ингредиенты, но в конечном итоге ей оказалось проще отдать матери половину честно заработанных денег, заявив, что остальное она отложит на обучение в Коллегии Бардов. Она обучалась бесплатно, но деньги нужны были и на одежду, и на книги и писчие принадлежности, и от всяких простуд никто застрахован не был, да и с подружками иногда хотелось сходить на ярмарку или посидеть в таверне. О том, что она в Солитьюде подрабатывала частными уроками, Ливия помалкивала, зная, что в этом случае мать заставит отдать и эти деньги, а начинать учёбу с лихорадочных поисков работы как-то совсем не улыбалось.       Дорога полого спускалась с гор, стало припекать солнце, и Ливия сняла плащ. К вечеру впереди показались башни и стены города, и когда солнце опустилось за лес, девушка в конюшне расседлала коня, почистила его, задала корма и, подхватив на плечо седельные сумки, направилась в сторону госпиталя.       Раньше это был богатый особняк, принадлежавший семейству Индарис, но со временем семейство обеднело, последняя представительница этой семьи уехала не то в Скинград, не то в Коррол и исчезла. За особняком никто не смотрел, прилегающие к нему земли заросли бурьяном, само здание стало ветшать. Граф Чейдинала внёс особняк на баланс города как выморочное имущество и с началом войны с талморцами отдал его под солдатский госпиталь, который с тех пор никогда не пустовал. Сначала сюда поступали солдаты Первого Сиродильского легиона, оборонявшие Лейавин и южную границу Сиродила, а когда был взят в осаду Имперский город, госпиталь стал принимать солдат Восьмого легиона, оборонявших столицу.       Каро сидела на ступеньках особняка и безучастно наблюдала, как колышется под ветром бурьян. Из распахнутых настежь окон госпиталя несло вечными запахами обожжённой плоти, гноя и крови, где-то кто-то стонал.       Ливия поставила седельные сумки на землю, села рядом и отдала подруге довольно большой холщовый мешок с семенами чернобыльника.       – Слышала новость? – Каро машинально приняла мешок.       – Откуда? Я только сегодня с гор спустилась.       – Талморцы захватили Имперский город.       – Что? – враз осипшим голосом переспросила Ливия, чувствуя, как у неё всё внутри холодеет и обрывается. – Кто сказал?       – Час назад прискакал гонец от Восьмого легиона.       Если гонец, значит, это правда. Если бы это говорили солдаты, ещё можно было бы надеяться, что они ошибаются. Но если официальный гонец от легата, значит, всё.       – Четыре дня назад пробили ворота в торговом районе, – сумрачно рассказала Каро, – а потом один за другим захватили и остальные. Два дня назад, когда гонец покинул город, ещё держался Дворцовый район, но вряд ли это надолго.       – А Восьмой легион?       – Уничтожен. Раненых успели переправить через озеро Румаре, в ближайшие дни их доставят сюда. А остальные остались там.       Ветер раскачивал фиолетовый аконит, колючий репейник, ядовитую чемерицу. Что сейчас ждёт их? Столица пала, и теперь талморцам открыта дорога и в Чейдинал, и в Бруму – последние города Сиродила, ещё остававшиеся свободными.       – Знаешь что, Ливия, – Каро не смотрела на неё, – сваливай-ка ты из Чейдинала в свой Солитьюд. Если война придёт сюда – нечего тебе тут делать.       – Рано. Ещё как минимум месяц.       – Месяц… Ну, за месяц талморцы, может, и не доберутся. Пока разберутся со столицей, пока раны залижут – всё же Восьмой легион их неслабо потрепал… Но ты не задерживайся тут… Да, спасибо за чернобыльник.       – Тебе ещё что-нибудь надо?       – Нам всегда надо, потому что раненых много, зелья расходуются быстро. Тем более, ещё раненых доставят. Лаванду ещё реально достать?       – Лаванду… – Ливия задумалась. – Это на юг надо спускаться. Она уже заканчивает цвести, но ещё можно найти.       – Тогда, когда следующий раз поедешь, привези лаванды. И чернобыльника опять можно, и мухоморов – можешь даже не спрашивать, надо или нет. Не надо сейчас, засушим – понадобится потом...       А город жил обычной вечерней жизнью, сюда ещё не дошла страшная новость о гибели столицы. Горожане прогуливались по чистым улицам, обменивались новостями. Вдалеке ещё слышался перестук кузнечного молота, откуда-то доносились ароматы свежего хлеба и жареного мяса, бегала вездесущая детвора, кожевенник нёс стопку выделанных кож.       – Привет, невестушка!       Длинный рыжеватый парень, прихрамывающий на правую ногу, пристроился рядом с ней, усмехнулся и взял её сумки.       – Ну и нагрузилась. Признавайся, опять огра завалила. Или минотавра на этот раз, и бежишь его рога продавать, пока матушка не прознала?       Ливия невольно засмеялась.       – Да нет. Так, всего понемногу. Каменных грибов много на этот раз, а они тяжёлые. В одной заброшенной шахте наткнулась на целую плантацию.       – А шляпки гифолом опять сгнили? – хмыкнул Сальвий.       – Ты же знаешь, они плохо хранятся, а сейчас ещё и погода мокрая. Так что наверняка часть придётся выкидывать.       – А мы, пока тебя не было, – Сальвий рывком поправил сползающую сумку, – с отцом придумали новый крем. Сейчас на всех знакомых испытываю, и тебе дам, скажешь, как он. Основа всё та же, желток и масло, а вот если оливковое масло заменить на тыквенное, а потом добавить растолчённые листья гинкго, а потом… А потом я тебе не скажу, это секрет. Вот выйдешь за меня замуж, так и быть, поделюсь секретом.       – Надеюсь, там никакого дреугского воска или желчи импов нет? А то выйду за тебя замуж, мне же всё это добывать.       – Не бойся, – Сальвий засмеялся, – ничего экстремального, разве что цветки редворта редкие… Ой, вот скамп, проговорился… Ну да ладно, всё равно там особая технология приготовления, так что твоей матушке от этого знания толку нет... А вообще, зачем тебе эта Коллегия Бардов? Всё равно будешь ингредиенты добывать да крема с мылами варить, что с ней, что без неё…       – Мне нравится, – коротко отозвалась Ливия, стараясь думать… ну хотя бы о том, что вечером на ужин ей хочется мясного супа с овощами, а не о том, что и без того невесёлое настроение от возвращения домой и новости о падении столицы портится ещё больше, и наваливается привычная тоска. Поскорее бы кончились эти каникулы, чтобы уехать и забыть про крыс, гифоломы, мыловарение, да и про жениха и про мать тоже. А ещё целый месяц, раньше ехать смысла нет, да и мать не отпустит.       – Нравится – так нравится, – покладисто согласился Сальвий, сворачивая с ней к её дому. – Я ж ничего не говорю… Вот и пришли. Госпожа Лукреция, а я вам вашу блудную дочь привёл!       – Наконец-то, – невысокая, моложавая и ещё красивая имперка вышла на крыльцо, вытирая руки о полотенце, – опять пропадала невесть сколько. Граф дал заказ на партию ароматического мыла, а у нас запас сухих гифолом совсем мизерный.       Графский заказ означал только одно – что за следующей порцией гифолом она поедет не послезавтра, а завтра, причём с самого утра. Хотя это к лучшему. Никто не будет пытаться приспособить её к алхимическому производству, да и на мозги капать и учить жизни тоже не будет.       На заднем дворе в большом чане булькало что-то слизкое, распространяя вокруг запахи не то земляники, не то соды. На кухне старшая сестра толкла в каменной ступке какие-то корешки, ногой покачивая колыбель с младшим сыном. Старший сын, трёхлетний Неро, играл рядом с луком.       – О, ты вернулась, – приветливо улыбнулась Антония, вытряхивая растолчённое содержимое ступки в сито. – Долго ты что-то пропадала.       – Так получилось, – неопределённо отозвалась Ливия, ухватом вынимая из печи чугунок с горячим овощным рагу. Взяла с полки миску, наложила из чугунка рагу, отрезала ломоть хлеба и села напротив сестры.       На кухне было тепло, пахло овощами и какими-то травами. Постукивал о ступку пестик, поскрипывала, раскачиваясь, колыбель, шуршал в углу Неро. Постепенно сгущались вечерние сумерки.       – Воды помыться можно погреть? – Ливия вымазала хлебом остатки рагу с тарелки.       – Очаг занят, – отозвалась сестра, – мыло варится.       Ну да, ожидаемо. Хорошо, что она сегодня днём свернула к озерку и искупалась, вымыв заодно и голову. Знала, что очаг может быть занят. И скорее всего будет занят.       – Ливия, дочка, – в кухню стремительно вошла мать, – замени меня у чана. Мне нужно к соседке отлучиться, а мыло мешать надо.       Отказаться и выслушивать обвинения в лени и избалованности, или потерпеть полчаса у чана?       – Я устала, – она всё же выбрала первое. Обходились седмицу без неё, обойдутся и сегодня.       – Я в твои годы, – укоризненно покачала головой мать, – днём по лесам и пещерам лазила, а вечером приходила домой и варила мыло и шампуни, и не уставала. А ты… Избаловала тебя учёба, говорила же я, нечего тебе там делать. Значит, нечего тебе опять туда ехать, два года погуляла – и хватит. Ты здесь нам нужна.       Ливия вздрогнула. Не означает ли это то, что мать надумала не пустить её в этом году в Солитьюд?       – Нет, мама, – твёрдо ответила она, – раз я начала учиться, я уже доучусь. Мало ли как повернётся жизнь, образование и медальон Барда лишними не будут.       – Ты всё равно не будешь учительствовать, – мать это не спрашивала, а констатировала. – Ты и так два года уже гуляешь. Я поговорю с Флавием, откладывать свадьбу ещё на год смысла нет. Тебе двадцать один уже, а ты всё не замужем. Я в твои годы уже третьим беременна была.       Вот, оказывается, что! Значит, мать надумала не пустить её в Солитьюд и сыграть свадьбу в этом году. Скорее всего, толчком к такому решению послужило то, что отец её жениха изобрёл какой-то новый чудо-крем, а когда она выйдет замуж за Сальвия, ей будет проще выведать у него секрет приготовления и передать его матери.       Сальвий, конечно, тоже не горит желанием жениться, он и рад, что его никто не торопит к алтарю, но его отец может решить, что невестка-добытчица ему выгоднее наёмников-добытчиков, платить не надо, только содержать. И скорее всего так и решит.       И сопротивляться бесполезно, даже не просто бесполезно – так она сделает ещё хуже. Свадьбы играются осенью после сбора урожая, но если мать поймёт, что Ливия твёрдо намерена учиться и этот год, она может организовать свадьбу хоть завтра, а отец Сальвия невестку точно никуда не отпустит. И самое лучшее сейчас – не сопротивляться. А то с матери станется и дома её запереть.       – Давай потом про это поговорим, – нейтрально произнесла Ливия, выпивая кружку воды. – Сейчас я действительно устала.       – Пусть отдохнёт, – вступилась за неё старшая сестра. – Я сейчас закончу и сменю тебя у чана.       – Стыдись, Ливия, – укорила её мать. – Антония целый день работает, а ты…       Ливия опустила голову и вышла и кухни. Пусть думает, что ей стало стыдно. Но стоять у чана она не намерена.       – Завтра опять поедешь за гифоломой, – деловито произнесла ей вслед мать. – Того, что ты привезла, мало, там половину выбрасывать надо. Совсем не умеешь с ингредиентами работать…       Ливия поднялась к себе в комнату, упала на кровать и обняла руками подушку. Хотелось плакать от тоски и накатившей безысходности и беспросветности. Два года назад она буквально выцарапала у матери разрешение учиться в Коллегии Бардов, и всё равно оказывается, что зря. Всё равно ничего не изменится. Всё детство и юность она лазила по полям, лесам и пещерам, собирая ингредиенты для матери. Закончит она учиться – и всё равно будет лазить по полям, лесам и пещерам и собирать ингредиенты для мужа и свёкра. Ну и для матери тоже. Учить детей ей никто не позволит.       И плачь, не плачь – это не поможет.       Она встала, вынула из ящика резного комода флейту, спрятала её под рубаху и спустилась вниз. В тёмной прихожей никого не было, так что Ливия в темноте обулась, накинула на плечи пропахший дымом шерстяной плащ, вышла на улицу и прокралась вдоль забора, увитого плющом, на улицу.       Узкая улочка, петляя, вывела её к реке, топкие берега которой были застроены деревянными хижинами бедноты. Ливия, оскальзываясь на неровных скользких камнях, прошла по мостовой до мостика, ведущего на островок посреди реки. Когда-то и островок пытались застраивать, но дома быстро гнили и уходили в топкую землю, так что бедняки быстро отказались от этой затеи, предпочитая надстраивать вторые и третьи этажи над родительскими домами, но не ютиться посреди болота. Зато этот островок облюбовали влюбленные и наркоманы.       Девушка, не обращая внимания на привычное шуршание и стоны по кустам, прошла по тропинке к любимому дубу, надеясь, что там никого не будет. Однако её надеждам не суждено было сбыться. На расстеленном у самых его корней одеяле Сальвий увлечённо целовал белобрысую нордку, уже начиная стаскивать с неё одежду.       – Ты бы место поукромнее выбрал, – посоветовала Ливия.       Её жених отвлёкся, глянул на невесту и усмехнулся:       – Присоединиться не хочешь?       – Нет. А ты не хочешь поискать другое место?       – Только ради тебя, – Сальвий неохотно оторвался от любовницы и, обнимая одной рукой её за талию, другой сгрёб одеяло и быстро ретировался вглубь зарослей. Судя по звукам, уйти далеко терпения ему не хватило.       Ну и ладно, зато на место у её дуба никто не покушается.       Она обняла его руками, прижавшись к нему лбом, потом села между его корней и достала флейту. Пусть плачет флейта, если самой плакать бессмысленно.       И так будет всю жизнь. Летом тёмные сырые пещеры, гнилые гифоломы и небо вместо крыши, зимой булькающее в чанах мыло. И всё бегом, бегом, бегом. Быстро собрать, быстро переработать, быстро сварить мыло, опять быстро за ингредиентами, потому что пришёл выгодный заказ. Ногой баюкать ребёнка, а руками толочь травы. Отмахиваться от старших детей, которые хотят поиграть, потому что некогда и нужно постоянно что-то смешивать, варить, студить, процеживать, добавлять… Знать, что у мужа есть любовница, и радоваться этому, потому что весь свой пыл он будет спускать у любовницы и не будет мешать спать по ночам.       И выходить замуж, зная, что Сальвий любит другую. Стоять у алтаря, клясться в верности и знать, что это пустые слова. Может, со временем самой завести любовника, чтобы хоть как-то сбежать от давящей беспросветности.       И забыть, что в далёком Солитьюде она учила детей, забыть их улыбки, их искреннюю радость, когда она к ним приходила. Их восторги, когда у них получалось составить предложение на чужом ещё им сиродилике или правильно сыграть детскую песенку. Их самодельные подарки, простые, кривые, но сделанные своими руками и подаренные от чистого сердца. Забыть прогулки с подругами по ярмаркам, забыть, как пальцы перебирают струны кифары.       Забыть человека, который врезался в сердце, и которого она забыть не сможет никогда.       Выходить замуж за одного и думать о другом. Спать с одним и думать, что на его месте мог бы быть другой. И что её дети могли бы быть детьми другого. И всю оставшуюся жизнь думать, где и как он, тот, другой. Потому что он слишком далеко, чтобы можно было его иногда встречать или хотя бы слышать о нём. Может, бывшие одноклассники будут иногда упоминать его в письмах, если будут о нём что-нибудь знать. Но что она сможет им писать? Гифолома, мыло, нелюбимый муж, нелюбимая работа, нелюбимый дом. И сама она – нелюбимая.       И жить – ради чего?..       Вернувшись домой и оказавшись в своей комнате, Ливия зажгла свечу и посмотрела на седельные сумки, брошенные в углу. Распаковывать смысла нет, раз утром опять ехать. Просушить надо бы, но лучше она завтра на том озерке станет на дневку и там и постирается, и посушится. Ну, вернётся она домой на день позже, ну, выслушает очередные укоры матери. Зато там никто не будет капать на мозги.       Разве что…       Ливия открыла секретер, посмотрела на небольшую стопку книг и конспектов, которые нужно будет забрать с собой в Солитьюд, а потом подняла крышку сундука и прикинула вес и объём зимних вещей. Много. Если она сразу все запакует в арчемаки, мать заметит это и поймёт, что она намерена сбежать. Да и не влезет всё в арчемаки. Значит, нужно вывозить из дома понемногу и прятать где-нибудь за городом.       Она выбрала книги и конспекты, необходимые для учёбы, взвесила их на руке. Затем вытрясла содержимое седельных сумок и выбросила всё то, без чего при сборе ингредиентов можно обойтись, после чего завернула книги и конспекты в тёплые шерстяные штаны и рубаху и засунула на самое дно, заложив сверху холщовым навесом, мешками, посудой и прочим походным инвентарём. Взвесила сумки в руках. Вроде лишняя тяжесть не чувствуется.       И деньги, те самые пятьдесят золотых, которые она отстояла у матери. Мешочек в тайнике был на месте, девушка проверила его содержимое и сунула в сумку. Нужно будет постоянно возить их с собой, мало ли мать решит подстраховаться и изъять у неё деньги.       Ливия затолкала сумки под кровать, разделась и залезла под одеяло, обняв руками подушку. Снова захотелось плакать. Она ткнулась в подушку носом, а потом ладонью сжала амулет Акатоша, висевший у неё на шее.       Акатош, прошу тебя, дай мне силы выстоять…       Знакомый ночной кошмар пришёл исподволь. Сначала привычно путались в предсонном состоянии мысли, а потом всё вокруг стало заливать красным, и вот она стоит посреди выжженной растрескавшейся земли, вокруг текут лавовые реки, а впереди возвышаются уродливые в своей неестественности башни. Одна из них испускает свет, как маяк, и Ливия знает, что нужно идти к ней. На неё нападает кланфир, она отбивается, краем мысли отмечая, что в её руке не стальной отцовский меч, а изогнутый орочий клинок с рунами по всему лезвию. Потом она обнаруживает себя в башне, а на неё наседают полчища даэдра. Ливия знает, чем это закончится, но всё равно с остервенением продолжает отбиваться от кошмарных тварей Обливиона. И понимает, что можно сдаться и позволить себя убить, чтобы кошмар быстрее закончился, но тело помимо её воли пытается пробиться из окружения. А потом она чувствует, как ей в спину входит уродливый даэдрический меч, смотрит на его кончик, вышедший из груди, а когда поднимает глаза, вокруг уже ничего нет. Только звёздная ночь и пустыня, залитая красноватым светом Массера. Ветер развевает длинные распущенные волосы, а впереди появляется какая-то тень. Колодец, около которого, привалившись к нему спиной, сидит человек.       Тот, которого она вспоминала сегодня, впрочем, как и каждый день.       Голову обматывает белый платок… Как он называется? Куфия, кажется… Из-под плаща видны скимитар в ножнах и ноги, обутые в хаммерфельские сапоги, а глаза смотрят в пустыню.       Ливия, боясь, что сон закончится, тихо подошла к нему и присела на корточки, вглядываясь в спокойное и такое любимое лицо. Тёмно-карие глаза, точёные черты коренного алик'рца, маленький шрам с левой стороны лба, и только кожа смуглее, чем в жизни.       Глаза начало щипать от подступающих слёз.       И тебя я должна променять на Сальвия. И тебя должна забыть. И тебя мне не дают видеть хотя бы этот последний год…       Она протянула руку и осторожно погладила его по щеке, ощутив под ладонью колючую щетину. Человек чуть шевельнулся, его губы тронула лёгкая улыбка, он высвободил руку из-под плаща и мягко накрыл ею ладонь Ливии на своей щеке. Девушка вздрогнула, невольно отдёрнула руку и проснулась.       За окном уже было светло, хотя солнце ещё не встало, у соседей горланил петух.       Ливия села на кровати и посмотрела на свою руку, вспоминая явственное ощущение щетины под ладонью. А ведь она подспудно ожидала почувствовать гладкую кожу, ведь он всегда брился. И его прикосновение ещё горело на её руке.       Она подтянула к себе подушку, обняла её руками и уткнулась в неё лицом, но предаться невесёлым мыслям не позволил плач маленького Нумы из комнаты Антонии. Если проснулся малыш, значит, сейчас поднимется сестра, а вскоре за ней – и мать. А значит, нужно убегать.       Она нехотя встала, оделась, затянула волосы в привычный узел на затылке, ополоснула на заднем дворе лицо из ведра, быстро позавтракала вчерашним холодным рагу, подхватила на плечо седельные сумки и поспешила из города. Улицы были ещё пустынны, сонные стражники совсем недавно открыли ворота, приветственно помахали ей и снова привалились к стенам. Девушка заседлала на конюшне лошадку, вывела её, взобралась в седло и пустила шагом по дороге.       А из головы не шёл странный сон, и на руке до сих пор горело прикосновение…