Не дай ему уйти

      Встретиться получилось на следующий день ближе к вечеру. С утра у них были уроки, после обеда Дивад пошёл на индивидуальные занятия к мастеру Виармо, а Ливия поспешила в город к Силане.       Когда она вернулась, то нашла Дивада в библиотеке. Он заканчивал делать задание по нордскому языку, и когда она подошла к нему, сдвинул на край стола стопку книг, освобождая ей место.       – Я искал тебя, – он перелистнул страницу учебника.       – Я в город ходила, – она села, подперев голову руками, – к ребёнку.       И только после этого представила, как звучит эта фраза со стороны и что должен подумать Дивад.       Однако он понял её правильно.       – К Фалиону?       Ливия замерла. Эдис и Мьяде она рассказывала про своих учеников, и они могли передать это Диваду, но… сомнительно.       – А ты откуда знаешь про Фалиона? – с подозрением спросила она.       – Его отец – мой хороший знакомый, – спокойно объяснил Дивад. – Редгардов в Солитьюде не так уж и много, мы почти все друг друга знаем. И почтенный Тхаик мне говорил, что нашёл для Фалиона учителя сиродилика, и сказал, что это ученица Коллегии Бардов. Естественно, я спросил имя.       Ливия покачала головой:       – Нет, не Фалион, он вчера был. Девочка, имперка, – она невидяще смотрела на его тетрадь, исписанную чётким, немного наклонным почерком. – Ей шесть лет, а она говорит… Некоторые двухлетние дети говорят лучше. Я не знаю, что с ней делать. Ей почти все звуки надо ставить, а потом постоянно дёргать, чтобы она, когда говорит, произносила их правильно. Но её никто дёргать не будет, у её матери кроме неё ещё трое младших, ей не до Силаны. Отец постоянно занят в мастерской, взрослых дома больше нет. А кроме того, чтобы дёргать, нужно понимать, что она говорит, а у неё… Она может сказать «топ», или «пот» или «от», и поди догадайся, что это всё «кот».       Она посмотрела на Дивада, тот выглядел несколько ошеломлённым.       – Прости, – вздохнула она, – вырвалось.       Он моргнул:       – Разве детей нужно учить говорить? – удивлённо уточнил он. – Я думал, они сами научаются.       Ливия невольно засмеялась:       – Вот и её мать всё ждала, когда она научится… Да, чаще всего дети сами со временем научаются говорить, как надо, но бывают такие, которые как начали говорить, например, «с» вместо «ш», так и продолжают и в семь лет, и в десять. «Бабуска сьёт сапку». Они могут и не слышать, что говорят неправильно, или не придавать этому значения. И таким надо ставить звуки. Но это проще сделать в четыре года, а не в шесть. Хотя хорошо ещё, что мать в шесть спохватилась, а не в десять… Но я не знаю, что с ней делать, она звуки не различает. Вот… Она замечательный ребёнок, добрая, ласковая, видно, что старается, но она не может понять, что я от неё хочу. Она не слышит, что «т» и «к» – это разные звуки, хорошо ещё, что запоминает артикуляцию, и если я сказала, что в слове «кот» первый звук произносится горлом, она это запомнит и будет произносить его горлом. Но она может сказать не «кот», а «гот» или «хот», и не понимать, почему не так.       Она вздохнула. Дивад слушал её с видом, словно бы для него сейчас перевернулся весь мир.       – Извини, – виновато сказала она, – я тебе мешаю.       – Я уже закончил, – спохватился он; видно было, что он забыл про нордский. – Ты знаешь, как сказать: «Когда они заканчивали распиливать бревно, сель накрыл долину»?       Ливия задумалась:       – Во второй части обычное прошедшее время…       – Это понятно, а в первой?       Она прикинула так и этак, потом развернула к себе его тетрадь и посмотрела, как написал он.       – Знаешь, я бы не мудрила и поставила бы в первой части длительное прошедшее. «Сель накрыл долину» – он накрыл и закончил, «они пилили» – и пилить не закончили.       Дивад подумал, согласился, что звучит логично, исправил, вернул на полку книги, и они пошли разыскивать свободный класс.       Это оказалось непросто, потому что у младшеклассников, как оказалось, на носу был зачёт по игре на духовых инструментах, и они все дружно готовились. Если бы на месте Дивада был кто-нибудь другой, Ливия бы спокойно позвала его к себе в комнату, потому что Эдис, которая подрабатывала в алхимической лавке, ушла после обеда туда, а Мьяда отправилась гулять со своим воздыхателем в город. Но она знала, что Дивад в женское крыло не пойдёт даже под страхом смертной казни, а потому и не заикалась про такую возможность. В конце концов им повезло – прямо на их глазах из одной из аудиторий вышел младшеклассник, а потому они быстро заняли её, пока их никто не опередил, нашли в потемневшем от времени шкафчике бумагу для нот и угольные карандаши, а заодно и лютню. Дивад пробежался пальцами по струнам, подкрутил колки. Ливия, расположившаяся за столом напротив него, невольно залюбовалась его движениями – красивыми, точными, уверенными…       – Начинай, – тихо сказала она, – когда… ну… когда будешь…       Она умолкла, стыдясь собственного внезапного косноязычия. Однако Дивад понял её, кивнул и прикрыл глаза, машинально перебирая струны. Ливия заставила себя отрешиться от всего, сосредотачиваясь на его игре. Дивад пока не играл, он словно бы… искал, что нужно играть. Вот пустыня, вот бой и победа, а вот дорога, но всё не то.       Холодные скалы, пронизывающий ветер, который пробирает до костей. И как хорошо после этого вернуться домой, в тепло, к очагу, в котором горит огонь и на котором варится горячий ужин. Вернуться в тепло, тишину и уют…       Вчерашний день. Вчерашний вечер на кухне.       Она едва не пропустила тот момент, когда переборы закончились и пошла игра. Нет, не сейчас наслаждаться его игрой. Сейчас – только слушать и запоминать.       И всё же он тоже слышит ту невероятную тишину…       … Его пришлось остановить, потому что она чувствовала, что от напряжения и попытки удержать в памяти всю мелодию у неё начинает болеть голова. И почти не глядя спешно переносить на бумагу то, что он играл, не разделяя на такты, пропуская сомнительные куски, обозначая ноты чёрточками на нотном стане и лишь в ключевых моментах отмечая длительность. Пока в голове звучит мелодия, пока не начали путаться и смазываться аккорды…       Она перевела дух, только когда заполнила четыре листа плотными, только ей понятными значками. Пока понятными, пока она помнит, что каждая из этих закорючек обозначает.       – Дай, – не глядя на Дивада, она протянула руку. В её ладонь тут же ткнулся гриф лютни. Ливия положила перед собой чистый лист, взяла другой карандаш вместо исписанного и принялась переводить мелодию в нормальный вид, периодически подыгрывая себе на лютне, проверяя, правильно ли она помнит. Несколько мест всё равно пришлось обвести, потому что в них были сомнения. Одну из этих лакун Ливия смогла заполнить, подобрав звучание, вроде бы соответствующее оригиналу, но два других пришлось оставить наполовину заполненными.       Когда она закончила, то только тогда обратила внимание, что в классе уже почти темно, а около неё горит свеча, заботливо зажжённая Дивадом. А она даже не заметила ни темноты, ни того, что он вставал и зажигал свечу.       – Вот, – она протянула заполненные листы Диваду, устало потерев глаза. – Вот здесь, где обведено, я не уверена, может, так было, может, нет. И… конца нет, мелодия оборвана. Но если бы ты продолжил играть, я бы не смогла запомнить всё.       – Ничего себе, – он оценил объём, – всё равно резать придётся, потому что это больше, чем большие песочные часы.       Он забрал у неё лютню, устроил её на коленях и попробовал воспроизвести мелодию.       – Как я это играл? – посмотрел он на неё через некоторое время.       – Не знаю, – вымученно улыбнулась Ливия, борясь с желанием положить голову на парту и уснуть, – я не смотрела.       – Местами пальцы помнят аппликатуру, – он взял у неё карандаш и, придвинув себе свечу, принялся отмечать положение пальцев, – а где-то – ноль.       Он помолчал, потом предложил:       – Хочешь, давай я посмотрю твою композицию…       Ливия представила, как он играет её… набор аккордов – назвать то мелодией язык не поворачивался – и содрогнулась:       – Нет, – она в ужасе замотала головой.       – Может, там не всё так плохо.       – Там не всё плохо, – согласилась она, – там ещё хуже… Нет, не дам.       – Или я могу ещё что-нибудь сыграть, – предложил он второй вариант, – ты снимешь и скажешь, что твоё.       Она даже засмеялась, хоть и невесело:       – Едва я начну играть – все поймут, что я не могла такое сочинить. Да и… твой почерк за милларий слышен, его ни с чьим другим не спутаешь…       Он посмотрел на ноты, пошевелил пальцами левой руки, явно в мыслях подбирая аппликатуру, затем снова взял угольный карандаш. Ливия вытянула руки на парте и положила на них голову. По-хорошему, нужно встать и уйти и не мешать ему заниматься, она своё дело сделала, дальше он разберётся сам, но так не хотелось никуда идти. Полутёмный класс, за окном сгущаются серо-синие сумерки, колышется огонёк свечи, Дивад напротив что-то отмечает на нотном стане и время от времени проигрывает отрывки…       Ливия повернула голову к окну, некоторое время смотрела на первые звёзды на небе и далёкие пики гор, потом закрыла глаза. По спине уже начало тянуть холодом, но пока ещё не настолько, чтобы замёрзнуть. Где-то далеко тепло звучала лютня, а она шла тропинкой среди высокой травы, а слева на поясе висел меч. Было темно, крупные звёзды мерцали на тёмно-синем небе, и только впереди за холмом багровыми сполохами полыхали небеса, а на краю деревни, накренившись, нестерпимым светом сияли врата Обливиона. Кланфиры и скампы отлавливали овец и кур, а где были люди… Хотелось надеяться, что они успели уйти.       Становилось всё холоднее. Ливия посмотрела на свои руки, одетые в кожаные перчатки, вынула из ножен орочий клинок, а ноги сами вели её к вратам. Понимая, что сейчас начнётся знакомый кошмар, она пыталась остановиться, убежать назад за холм, где не было этих врат, а были только трава и звёзды, но ноги вели её к порталу. На мгновение режущий глаза свет залил весь мир, и Ливия зажмурилась, а когда открыла глаза, то увидела вокруг не мёртвые земли Обливиона, а Джерольские горы, покрытые тонким слоем снега, из-под которого виднелась сухая трава. В спину дул холодный ветер, и так же холодно мерцали звёзды. Она попыталась развернуться к ветру лицом, но он менял направление и неизменно дул в спину, как она ни разворачивалась. А потом спина перестала мёрзнуть, и Ливия поняла, что стоит на берегу озера Румаре, а далеко впереди, в ночной темноте виднеется полуразрушенный и сожжённый Имперский город. Да и земля вокруг, почти не тронутая снегом, истоптана, сожжена и покрыта обломками осадных орудий, доспехов, оружия, обугленными брёвнами, битой посудой, рваной одеждой, потерянной обувью. И вокруг не было ни души, ни живой, ни мёртвой, лишь под треснутым валуном притулилась одинокая хлороцибория, припорошенная снегом.       И хотелось заглянуть в город, но она понимала, что не готова видеть то, во что превратилась прекрасная столица империи после трёхмесячной осады её талморцами и её падения. И гибели здесь всего Восьмого легиона…       Далеко справа блеснул в ночной темноте огонь, и Ливия направилась туда. Костёр оказался не один. По приближении к нему Ливия поняла, что это целый лагерь, окружённый рвом и ощерившийся частоколом, в строгом порядке выстроились палатки, а на кострах легионеры готовят ужин. Другие легионеры чистили оружие, зашивали одежду, чинили обувь или неспешно травили байки. Откуда-то издалека доносилась мелодия лютни, Ливия направилась туда, но никак не могла приблизиться к невидимому музыканту. Над лагерем прозвучала буцина[11], легионеры начали подтягиваться к полевым кухням, а её кто-то мягко тронул за плечо:       – Ливия, просыпайся.       Просыпаться не хотелось, ей было тепло и уютно, несмотря на неудобную позу. Она чуть повернула голову, уткнувшись носом в плащ, и попыталась досмотреть сон, но легионерского лагеря больше не было, а она осознала, что спит, сидя на скамейке и положив руки и голову на парту…       – Ливия, – чья-то ладонь почти невесомо скользнула по её волосам и чуть сильнее потрясла за плечо, – ужин.       – Угу, – сквозь сон пробормотала она, пытаясь зарыться в плащ с головой. Дивад тихо засмеялся и стянул с её головы капюшон:       – Пошли ужинать, а то нам опять не достанется. Младшеклассники любят ошибаться с продуктами.       Она подняла голову, пытаясь понять, где она и как здесь оказалась. Было уже совсем темно, только в окно заглядывал тонкий серп Секунды. Свеча на парте прогорела больше чем наполовину, она сама сидела на скамейке, закутанная в шерстяной плащ, а по коридорам ещё раз пронёсся звук буцины, зовущей на ужин. Где-то вдалеке слышались голоса и топот ног.       – Я что, уснула? – хрипловатым со сна голосом спросила она, садясь и машинально кутаясь в плащ. В классе было холодно, вылезать из тёплого плаща не хотелось.       – Уснула, – подтвердил Дивад, принимаясь собирать разложенные по парте листы с нотами.       – Надо было разбудить, – вздохнула она.       – Ты так сладко спала, что мне стало жалко тебя будить.       Она потёрла руками глаза и только сейчас осознала, что на её плечах плащ, и явно не её.       – А плащ откуда?       – Я накрыл тебя, здесь довольно холодно.       И ведь не поленился сходить за плащом и накрыть её вместо того, чтобы просто разбудить и послать подальше. Или вообще не обращать внимания…       – Спасибо…       Она украдкой зевнула. Есть не хотелось, хотелось оказаться сейчас в собственной кровати и продолжить прерванный сон, но она понимала, что пока дойдёт до своей комнаты, проснётся. Да и без ужина оставаться – не самое разумное решение.       – Пошли, – он отнёс лютню в шкафчик, сложил листы с нотами и сунул их за пазуху, – а то я боюсь, что съедят без нас.       Как в ответ на его слова по коридору кто-то пронёсся, проорав: «А чем сегодня травят?» Издалека ответили, что рыбой.       Дивад и Ливия с беспокойством глянули друг на друга, Ливия поспешно стянула плащ и бросила его на скамейку, Дивад торопливо задул свечу, и они помчались в столовую, потому что знали, что рыбы последним человекам десяти всегда не хватает.       Им повезло, Диваду, стоявшему после Ливии, досталась последняя рыбёшка, и он пошёл за стол к Яфару и Джамме, а Ливия направилась к одноклассницам.       – Ты где была? – спросила её Эдис, подбирая вилкой с тарелки квашеную капусту.       – Уснула в аудитории, – честно призналась Ливия, – и проснулась только с буциной… Знаешь… Помнишь, ты предлагала танец грибов на поляне? Давай попробуем его, а вторым инструментом возьмём не арфу, а кифару[12].       – Что с тобой случилось, – подруга с подозрением посмотрела на неё, – что ты сама захотела взять танец грибов?       – Мысль пришла… – Ливия вспомнила одинокую хлороциборию из сна. – Я не знаю, получится ли что-нибудь, и понравится ли тебе… результат, но хуже не будет, если мы попробуем.       Там, где раньше танцевали грибы на поляне, сейчас горят погребальные костры… ________________________________________       [11] Буци́на – медный духовой инструмент в древнеримской армии.       [12] Кифа́ра – древнегреческий и древнеримский струнный щипковый музыкальный инструмент.