Не дай ему уйти

      Гора, с которой солитьюдцы катались на лыжах, отстояла от города на три миллария. Вернее, были горки и поближе, но невысокие, а Роне припёрло кататься с самой высокой. Ливии было, в принципе, без разницы, хмель потихоньку выветривался, но чувство лёгкости ещё оставалось, так что она пустила приятельницу вперёд, сама катилась следом и просто наслаждалась солнцем, сверкающим под ним снегом и голубизной неба. С невысоких холмиков на лыжах и санках с хохотом и визгом катались ребятишки. Рона впереди бодро бежала на лыжах и заплетающимся языком горланила «Жил да был Рагнар Рыжий», путала последовательность куплетов, забывала и вставляла отсебятину, так что пока девушки докатились до места, Рагнар Рыжий помимо Вайтрана успел побывать в Совнгарде и сразиться с Алдуином и Языками, а Матильда почему-то превратилась в Мериду – видимо, имелась в виду Меридия.       На Драконьей горе было людно. Укатанных склонов здесь было два, один более пологий и гораздо более широкий, другой круче и уже. Разделены они были грядой невысоких скал и леском шириной саженей в двадцать, а над ними начинались крутые скалы, засыпанные нетронутым снегом. Люди с лыжни выкатывались прямо на дорогу, с противоположной стороны от которой тянулась невысокая гряда скал, и если лыжник набирал большую скорость, он в эту гряду врезался. Рона пьяно окинула глазами катающихся людей, задрала голову и полюбовалась на разбухшие от снега скалы над их головами.       – Когда был последний снегопад? – тоном профессионала спросила она.       – Три дня назад, – Ливия опёрлась о палки.       – А за грибами мы полезем наверх?       Ливия с сомнением посмотрела на заметённые снегом скалы:       – Я не вижу отсюда грибов. Наверно, не выросли ещё.       – Значит, не полезем, – с пьяным удовлетворением кивнула Рона, – и если все остальные тоже за грибами не полезут, всё будет лады.       Ливия покивала и принялась отвязывать лыжи. Ей тоже не нравились пухнущие от снега склоны над лыжнёй, ой не нравились…       Рона потащила её на более крутую лыжню. Первые два раза они съехали вместе, причём Ливия шлёпнулась, не доехав даже до середины горы. Рона же, несмотря на выпитую двумя часами назад бутылку строс м’кайского рома, держалась на лыжах уверенно и честно врезалась в скалы за дорогой. Потом Ливия, поняв, что Рона вполне в своём уме, перестала пасти её, аки козу на выгоне, и просто получала удовольствие от катания. Морозный воздух бодрил, ветер бил в лицо, и временами казалось, что она не катится на лыжах, а летит, как птица. Несколько раз она зарывалась носом в снег, один раз нечаянно налетела на молодого имперца, на форменном полукафтане которого были нашивки Пятого Скайримского легиона. Вместе они кубарем прокатились несколько саженей, посмеялись, распутали лыжи, подобрали палки, съехали к дороге, постояли, поговорили и разошлись. Через пару спусков уже на Ливию налетел дюжий бородатый норд и сшиб её с ног, на ходу прокричал извинения и поскользил дальше. Ливия села на снег, поправила левую лыжу и поискала глазами Рону. К ней подкатился знакомый уже легионер, поинтересовался, не нужна ли помощь. Девушка покачала головой, шаря глазами по склону, и нечаянно её взгляд зацепился за маленькую чёрную точку, карабкавшуюся по скалам много выше укатанной горки. Ливия похолодела. Легионер заметил, как она изменилась в лице, и тоже глянул на скалы.       – Даэдра! – выругался он. – Идиот, куда лезешь?!       Ливия высмотрела и Рону, с пьяным счастьем на лице катившуюся вниз. Та сделала крутой вираж, шлёпнулась рядом с подругой и тоже полюбовалась на придурка, лезущего на скалы. И в это время он сорвался вниз.       – Кранты, – философски констатировала Рона, и уточнила: – Нам.       – Уходите с лыжни! – крикнул им легионер, и заорал уже во всю глотку остальным, кто мог его услышать: – С лыжни, с лыжни! Лавина!       Несколько мгновений ничего не происходило, и все начали надеяться, что пронесло, но потом снег пришёл в движение. Там, где человек сорвался на целину, пласт снега медленно, словно бы нехотя начал скользить вниз. Лыжники в ужасе закричали.       – В лес! – легионер рывком поднял на ноги сначала Ливию, затем Рону. – Туда! Не вниз! Внизу точно накроет, а лес может её задержать, если она не очень сильная!       В лес они вкатились, когда вокруг уже всё грохотало, ветер, поднятый лавиной, сбивал с ног, а нос и рот забивала мелкая снежная взвесь. Уже не видя ничего в этом снежном аду, Ливия поспешно замотала нос и рот шарфом, скинула рукавицы и попыталась на ощупь развязать ремни лыж. Одну лыжу снять получилось, а потом девушку подхватил снег и поволок вниз, цепляя за деревья и кусты. Её приложило головой о край пня, затылку сразу стало горячо и мокро. Ногу больно выкручивало, Ливия боялась, что её сломает, поэтому она с трудом стащила сапог вместе с лыжей, затем прижала колени к груди, обхватила их руками и пригнула к ним голову. Воздуха не хватало, снежная пыль забивала нос и рот, Ливия чихала и отплёвывалась, но помогало это ненадолго. Потом её швырнуло в заросли кустов и скольжение остановилось. Какое-то время на неё сыпался снег, а потом всё стихло. Подождав несколько мгновений и поняв, что лавина прошла, Ливия, задыхаясь, поспешно заработала руками и ногами, выбираясь из-под снега. Ей повезло, снега над ней насыпало всего по пояс, так что она выползла из спасительных кустов, отплевалась, отдышалась, протёрла глаза и огляделась.       Лавина зацепила их самым краем, несколько саженей дальше в лес – и там снег лежал нетронутый, а кусты выглядели кустами, а не сугробами снега. На опушке же многие деревья были сломаны, а лавина внизу, ударившись о скалы за дорогой, перемахнула через них и полетела дальше в сторону Карта.       Невдалеке зашевелился снег, и из-под него вылез один из лыжников. Ливия заметила торчавшую лыжу и, проваливаясь по пояс, поспешила туда и принялась руками разгребать снег. Голые ладони жгло морозом. Наконец из-под снега показалось перекошенное от боли и посиневшее лицо легионера. Он со стоном перевернулся на бок, а его правая нога осталась вывернута под неестественным углом. Упёршись локтем в бревно, он огляделся, затем сложил руки лодочкой перед грудью и медленно развернул их ладонями вперёд. На них еле различимо светились голубоватые блёстки.       – Там живой, – он показал рукой в сторону одного из сугробов.       – Ты маг? – Ливия принялась пробираться туда.       – Немного.       Под снегом оказался молоденький парнишка-норд. Он был без одной лыжи, а вторая была обломана с двух сторон. Парнишка был без сознания, но когда Ливия пальцем прочистила его рот от снега, перевернула на живот и хлопнула ладонью по лопаткам, он закашлялся и пришёл в себя.       К ним подкатила Рона, умудрившаяся в снежной круговерти не переломать себе ни конечностей, ни лыж и не потерять палки. Пока Ливия возилась с парнишкой, легионер, сжимая зубы от боли, отвязал себе лыжи, работая локтями, выполз на всё уплотнявшийся снег и попробовал ещё раз применить поисковое заклинание.       – Нас было шестеро, – он тяжело дышал, чтобы не застонать, – но шестого я не чую.       – Так ведь поисковое заклинание на живых на милларий работает, – ляпнула Рона.       – Во-первых, – поправил он её, – не на милларий, а на пятьдесят саженей. Во-вторых, только у сильных и опытных магов. А в-третьих, это в воздухе. В других средах его радиус резко сокращается. А из меня и маг так себе, и искать нужно в снегу. Я чую сажени на три, не больше.       – Он ниже нас по склону катился, – к ним подковылял первый лыжник, – думаю, ниже надо искати. Ты погодь, хлопец, дай я тебе ногу к лыже примотаю.       Пока он фиксировал ногу легионера к лыже, Ливия, Рона и парнишка разрыли несколько сугробов ниже по склону, но шестого лыжника не нашли. И только когда норд, взвалив легионера себе на плечи, прошёлся с ним по лесу, тот нащупал поисковым заклинанием присутствие живого под совершенно ровным снегом.       Женщина-нордка имела синюшный цвет, была без сознания и с переломанными ногами. Ливия и Рона вытащили её на снег, прочистили рот и нос и ремешками от лыж примотали ей лыжи к ногам, фиксируя их неподвижно. Женщина пришла в себя и застонала. Ливия натянула рукава на закоченевшие кисти рук. Ноге, оставшейся без сапога, было холодно, но она пока не мёрзла – хорошо, что она поверх обмоток натянула носки, и носок сейчас не давал обмотке размотаться и свалиться. Легионер посмотрел на неё, на женщину с переломанными ногами, затем на солнце, которое уже пряталось за горы, и сказал:       – Костёр развести надо, скоро стемнеет, замёрзнем.       У норда оказался с собой тесак, так что пока девушки подыскивали подходящее место для укрытия, он нарубил сухих веток и сучьев, паренёк оттащил их к огромному валуну, у подножия которого девушки расчистили площадку. Они сложили валежник кучкой, подтащили несколько брёвнышек покрупнее, и легионер, сотворив магическое пламя, поджёг их. На нарубленный лапчатник они уложили женщину с переломанными ногами, парнишку оставили дежурить у костра, норд снова взял на плечи легионера и в сопровождении девушек пошел прочёсывать склон в поисках выживших.       У самой опушки их поджидала первая тяжёлая находка – труп молодой девушки в неестественно вывернутой позе, зажатый между двумя поваленными деревьями. Ливия некоторое время смотрела на неё, колеблясь, а затем сняла с неё сапог и, тщательно вытряхнув свою обмотку и носок от снега, снова надела их на ногу и натянула сапог. Тот был великоват, но хотя бы не сваливался. Заодно Ливия забрала и толстые меховые рукавицы. Легионер и норд кивнули, и все пошли дальше.       К тому времени, как стемнело, они нашли под снегом троих живых. У одного была сломана рука, у второго рёбра, а один просто сильно замёрз. Девушки оттащили их в лагерь. К огню за это время подтянулись ещё трое, сумевшие сами выбраться из-под снега, и теперь сообща обустраивали лагерь – строили из веток и снега стенки от ветра и собирали хворост, дрова и лапчатник. Костёр горел жарко, девушки погрелись около него, а затем снова поспешили к норду и легионеру.       Спускалась ночь, усилился мороз, поднялся ветер. К ним присоединился один норд из лагеря, и они пошли прочёсывать склон впятером, благо Секунда была полной и светила ярко, так что видно было хорошо.       Следующего живого пришлось выкапывать из-под саженного слоя снега, причём если в лесу снег был относительно рыхлый, то на лыжне он был плотным, слежалым, и его приходилось резать ножами и доставать кусками. Под ним оказался бретонец, намертво запаянный в снег, но с натянутым на лицо капюшоном, без травм и в сознании. Когда его вытащили, он едва мог шевелиться, стонал от каждого движения, но потом разогрелся и очухался. Оказалось, что он тоже маг, хотя и ненамного сильнее легионера, поэтому легионера отнесли в лагерь, а его место занял бретонец.       В лагере, как выяснилось, у одного из нордов была металлическая фляга, в которой на костре растапливали снег и поили всех горячей водой. А к тому же один из лыжников умудрился голыми руками поймать глухаря, который сейчас, ощипанный и выпотрошенный, жарился на вертеле.       Рона прислонилась спиной к валуну и без сил сползла на лапчатник.       – Всё, – она закрыла глаза, – я пас.       – Похмелье? – уточнила Ливия, протягивая ей флягу с горячей водой. – Или лавина?       – Похмелье, подруга, – призналась она, жадно присасываясь к фляге, – похмелье. Хреново так, что тебе не представить. И вот жеж… Я пила за то, чтобы Яфар поотмораживал себе всё, а сейчас мы тут морозимся. И я себе буду всё морозить. Не, высшая справедливость существует, нужно будет помолиться Стендарру, покаяться, что ли… – она пустила флягу дальше по кругу, стянула шапку и прислонилась затылком к ледяному камню. Помолчала, потом спросила: – Как ты думаешь, Яфар побеспокоится обо мне? Хоть немного?       – Уверена, – кивнула Ливия, – что будет беспокоиться.       Она нехотя встала. Ей тоже хотелось посидеть в тепле, у огня, а не ползать на морозе и ветру по сугробам, но она понимала, что под снегом ещё остались люди. А у неё остались силы откапывать их. Так что она вместе с магом-бретонцем и пятью нордами – к ним присоединились трое из тех, кто уже успел отогреться – пошли искать дальше.       Ещё одного нашли на глубине в половину сажени. Норд был без сознания, дышал поверхностно и прерывисто, у рта пузырилась кровавая пена, а на его теле насчитали не меньше семи переломов.       – А ты можешь его подлечить? – устало спросила Ливия бретонца. Ей было холодно, хотелось есть, пить и спать, сапог, который она сняла с погибшей девушки, подтекал, носок и обмотка отсырели. К тому же в голове хоть и легко, но постоянно гудело – видимо, сказывался удар о пень, когда её несла лавина.       – Я не целитель, – покачал головой бретонец. – Я учился как боевой маг, и то не доучился, бросил. Я и себе не могу залечить даже маленькой царапины, а другим и подавно.       С двух ранее найденных трупов сняли полукафтаны, примотали их к длинным жердинам, на эти импровизированные носилки осторожно уложили раненого и отнесли его в лагерь. Легионер подполз к нему, магически пощупал и тоже без надежды покачал головой.       А когда они откапывали данмерку, к ним подошли два десятка легионеров.       – Ещё есть живые кроме вас? – спросил один из десятников, когда окоченевшую данмерку с переломанными ногами вытащили на поверхность, срезав крепления её лыж. Легионный маг тут же наложил на неё согревающее и обезболивающее заклинания.       – Тама, – один из нордов махнул рукой в сторону лагеря, не видимого сейчас за деревьями и сугробами, – человек десять ещё. А окромя нас есть живые?       – Да, на первой лыжне, – подтвердил десятник. – Семь выбрались сами, но наши маги многих почуяли под снегом, солдаты сейчас откапывают.       Солдат провели в лагерь. Там выяснилось, что норд с переломами уже умер, а остальным раненым легионные маги наложил обезболивающие и согревающие заклинания. Солдаты отдали тем, кто в лагере, два котелка, соль, мешок пшена и тёплые одеяла и вместе с добровольцами пошли вверх по склону, искать раненых. Добравшись до того места, откуда начинали кататься лыжники, маги, которых оказалось трое, рассыпались по склону, выпустили поисковое заклинание и принялись прочёсывать каждую сажень…       До утра Ливия не выдержала. Когда они доставали очередного пострадавшего, она присела в снег отдохнуть и уснула. Хорошо, что солдаты это заметили и не дали ей замёрзнуть до смерти, проводили до лагеря, напоили горячей водой – ни каши, ни глухаря ей не досталось – и нашли для неё тёплое одеяло. Людей в лагере стало меньше, раненых отнесли в основной лагерь с другой стороны склона, некоторые из тех, кто мог ходить, ушли сами, осталось пять человек, в том числе и Рона, спавшая около костра. Ливия тяжело села на лапчатник, привалилась спиной к бревну, стащила с ног сапоги и протянула ступни к огню. От мокрых носков и обмоток тут же повалил пар.       Голова гудела, тело ныло, ноги болели, а в голове была пустота. Ливия смотрела на огонь, на звёзды, на лес, засыпанный снегом и залитый молочным светом Секунды, и ни о чём не думала. Одежда внутри была сырой, скорее всего, когда шла лавина, мелкая снежная взвесь просочилась сквозь ткань, а потом растаяла. Ливия закуталась в шерстяное одеяло и то проваливалась в дрёму, то просыпалась. Несколько раз солдаты приносили раненых, кто-то приходил сам, потом раненых уносили и снова наступала усталая тишина, нарушаемая только потрескиванием костра, завыванием ветра да далёкими перекрикиваниями солдат.       Проснувшись в очередной раз, Ливия увидела, что костёр стал тухнуть, потому что все спали, и дров подкидывать было некому. Она заставила себя встать – лодыжки и икры сразу отозвались ноющей болью – и подложила в огонь веток и пару дровишек потолще. А когда пламя взялось, в круг света из леса ступил Дивад.       Она даже не сразу осознала, что это он и что ей не мерещится. Она смотрела на него, пытаясь понять, откуда он здесь взялся и что нужно ему сказать; он тоже глядел на неё – тяжело, обречённо, а потом шагнул к ней, с не свойственной ему порывистостью крепко впился пальцами ей в плечи и судорожно притянул к себе. И над своей головой Ливия услышала еле слышный не то всхлип, не то сдавленный вдох.       Она обхватила его руками, положила голову ему на грудь и закрыла глаза. Он дышал тяжело, словно бы долго бежал по лесу, а его сердце колотилось быстро-быстро, это было слышно даже сквозь меховую кухлянку. И он крепко, до боли, прижимал её к себе, потрескивал костёр, шумел в кронах сосен ветер, а их снова укутывала тишина…       Сколько времени прошло, она не знала, хотя, скорее всего, немного, потому что костёр всё ещё разгорался, когда он вздохнул чуть глубже, успокаиваясь, осторожно поправил ей шапку, съехавшую на макушку, отнял руку – и Ливия почувствовала, как он напрягся. Она повернула голову и увидела на его ладони кровь.       Первым её порывом было спросить, где он поранился, но он её опередил:       – Откуда у тебя кровь?       Его голос звучал тревожно и глухо.       – У меня? – она потрогала собственный затылок и с недоумением посмотрела на пятна крови на своей ладони.       – Покажи, – он развернул её спиной к себе и к костру и снял с неё шапку. Шапка нижним краем, как оказалось, прилипла к волосам.       – У тебя весь затылок в крови, – сообщил он, осторожно ощупывая его пальцами.       – Наверно, когда лавина тащила, – Ливия только сейчас вспомнила, что после удара о пень она чувствовала, что у неё по затылку текло что-то горячее. – О пень стукнуло, наверно, тогда и поранилась.       – Пень не пропорет шапку. Это явно камень был, – он просунул палец под спёкшуюся корку волос и потрогал рану. – Но ранка небольшая, уже почти не кровоточит.       – Не надо сейчас с ней ничего делать, – взмолилась Ливия. – Потом, дома.       Он помедлил, но всё же неохотно надел шапку обратно ей на голову. Ливия повернулась к нему.       – Ещё раны есть? – тяжело спросил он.       – Нет, – она покачала головой, – разве что синяки… А ты откуда здесь? С солдатами пригнали?       – Нет, сюда поднимали только тех, кто на действительной службе, резервистов не трогали. Я сам пришёл.       – Зачем?       – Когда в Солитьюде узнали, что на Драконьей горе сошла лавина, Эдис сказала, что вы с Роной здесь. Мы и поскакали сюда.       – «Мы»?       – Я, Арнульв и Берг. И двое со среднего класса и Яфар. Они в основном лагере остались.       До её слуха донеслись скрип снега и голоса, вернее, Ливия только сейчас осознала, что слышит их. В лагерь вошли четверо солдат с носилками и аккуратно опустили их на лапчатник. На носилках, закутанный в одеяло, лежал некто с сине-фиолетовым лицом и казался бы мёртвым, если бы не моргал иногда глазами. Один из солдат – с нашивками десятника на форменном полукафтане – окинул взглядом людей в лагере и остановился на Диваде:       – Ты уже здесь, – удовлетворённо кивнул он. – Вот что, хлопец, беги в основной лагерь и скажи центуриону, что десятник Ульвар просит ещё хотя бы десяток, а лучше два. На первой лыжне, кажися, уже закончили.       – Мы дошли до дороги, – подтвердил Дивад, – а чтобы искать за скалами, нужно ждать утра.       – Ясен пень, туда днём и со страховкой лезть – дурное дело, а уж ночью и подавно… Значится, беги, проси два десятка на Распад, они знают, где это. Наши маги на глубине в две сажени почуяли человек десять. Заодно нужны носилки и одеяла.       – Понял, – коротко кивнул Дивад, затем глянул на Ливию и спросил:       – Идти можешь?       Десятник покачал головой:       – Оставь девку, хлопец, она тебя задержит. Потом заберёшь.       – Я не смогу быстро идти, – подтвердила Ливия, кутаясь в одеяло. С одной стороны было жалко, что она не может сейчас пойти с Дивадом, а с другой она испытала облегчение, что никуда не надо идти и можно снова лечь и дремать.       Дивад мгновение смотрел на неё, затем кивнул, развернулся и молча ушёл.       – Чувствуется, вояка, – удовлетворённо заметил десятник. – Не нужно два раза повторять.       Солдаты тоже ушли. Ливия поправила костёр, напоила человека на носилках тёплой водой – при ближайшем рассмотрении выяснилось, что это редгард, оттого и цвет его лица в сочетании с обморожением казался фиолетовым – и снова легла на лапчатник, протянув озябшие ноги к костру.       И поймала себя на том, что улыбается.       Он снова ушёл, не прощаясь и едва глянув на неё. Он не сказал ей ничего, что выходило бы за рамки обычного разговора. Но… Нет, будь она ему безразлична, будь у него другая, он не обнимал бы её. Тем более, не обнимал бы ТАК – судорожно, порывисто, нервно. Словно бы сорвавшись, не выдержав внутреннего напряжения…       Мороз пробирался сквозь сырую одежду, болела голова, ныло всё тело, только на душе было легко и тепло…       Когда на востоке небо начало едва заметно сереть, подошли Арнульв, Берг, двое ребят из среднего класса и Яфар. Арнульв с Бергом обняли Ливию, искренне порадовались, что она жива и здорова, и выразили восхищение её умением оказаться в ненужное время в ненужном месте.       – Ночка у нас была незабываемой, – поделился Арнульв, подкидывая дров в костёр. – Сначала же искали на той лыжне, лично мы как-то упустили из виду, что и здесь могут быть люди. И вот достаёшь человека из-под снега, и сердце каждый раз ёкает, вы это с Ронкой или не вы. Дошли до дороги, всех живых достали – а вас нет, мы уже думали – всё… И только потом обратили внимание, что раненых ещё откуда-то приносят. Тогда нам солдаты и сказали, что и с этой стороны находят. Тогда Дивад сюда и помчался…       Вольфрун из среднего класса попытался разбудить Рону. Та, не просыпаясь, послала его по известному адресу. Яфар присел рядом на корточки и принюхался.       – Строс м’кайский ром, – просветила его Ливия.       – Норды есть норды, – хмыкнул он, – только отвернись – сразу напьются.       – Обязательно. А когда напьются – полезут под лавину для остроты ощущений.       – Вы следующий раз предупреждайте, когда напиваться вздумаете. Мы вас свяжем, чтобы сидели дома, потому что сегодняшней ночки я не забуду вовек!       А ведь он нервничает. Не то что бы явно, но есть что-то… Несколько резковатые фразы, немного дёрганые движения, и вот это, непередаваемое, как он шёл к ней и как опускался рядом на корточки… Нет, зря Рона психовала, неровно он на неё дышит. Иначе не помчался бы он сюда, в ночь и мороз, за ученицей другого класса, если бы она была ему безразлична…       Вольфрун остался следить за костром и собирать дрова, запас которых уже подходил к концу, остальные ушли помогать солдатам на Распаде, а Ливия уснула опять. Проснулась она, когда уже занимался рассвет, от громких голосов. Как оказалось, это вернулись ребята вместе с солдатами. Двое раненых лежали на носилках, около Роны, которая категорически отказывалась просыпаться, стояли её одноклассники и Яфар и обсуждали, что делать – гуманно погрузить на носилки или не очень гуманно поелозить ей снегом по лицу. Все уже склонялись к тому, чтобы Рону разбудить самыми античеловеческими методами, как Ливия напомнила им, что Рона находится сейчас в состоянии жестокого похмелья, и если её разбудить и не налить лечебной дозы, она их всю дорогу будет есть поедом. Ребята испугались – с подобной ситуацией они были знакомы не понаслышке – и решили, что в очередной раз тащить носилки меньшее зло, чем до самого Солитьюда выслушивать, как она страдает.       Дивад потрогал затылок Ливии, убедился, что кровотечение остановилось, и ещё раз уточнил, может ли она идти. От его ночной нервозности не осталось и следа, он был привычно спокоен и собран, только выглядел уставшим после бессонной ночи. Впрочем, как и все.       – Дойду я, дойду, – невольно улыбнулась она.       Основной лагерь, куда они спустились на рассвете, представлял собой десяток палаток с ранеными, между палатками горели костры, а за периметром лагеря в ряд лежало восемь тел, покорёженных и переломанных. Около некоторых из них сидели люди, кто-то плакал и причитал, горели свечи. Ливия увидела и тело девушки, с которой она ночью сняла сапог и рукавицы, в её ногах неподвижно застыл молодой норд, половина его лица была стёрта едва ли не до мяса, а запястье было примотано к паре жердинок. Ливия неуверенно остановилась, не зная, может, нужно вернуть ей сапог и рукавицы, но Дивад взял её за плечи и решительно увёл с того места. Дорога напротив горы была засыпана трёхсаженным слоем снега, из-под которого виднелись только самые верхушки скал, снег лежал и дальше на скалистых утёсах, спускающихся к Карту.       На дороге, где заканчивался снежный завал, к веткам деревьев были привязаны кони и стояли две подводы, на них солдаты грузили раненых. Дивад отвязал своего коня, вытащил из скатки подбитый мехом плащ, закутал в него Ливию, подсадил её на холку коню и сам сел за ней в седло, подобрав поводья.       – А Рона где? – спохватилась Ливия.       – Здесь пока оставят, – он дал шенкелей коню, пуская его в шаг. – В Солитьюд в первую очередь отправляют тяжёлых.       На востоке из-за Карта вставало алое солнце. Ливия посмотрела на него, потом привалилась к Диваду спиной и невольно сжалась, боясь, что он отодвинется или скажет отодвинуться ей. Но он никак не отреагировал, поэтому она расслабилась и снова начала засыпать, чувствуя, что её буквально переполняет счастье. И было стыдно за собственные чувства, потому что вчера погибли люди, но она ничего не могла с собой поделать. А в памяти снова и снова вставало, как Дивад обнимает её – нервно, дёргано, немного больно, потому что слишком сильно сжал ей плечи. Больше он не обнимет её, в Коллегии сдаст её Эдис, разве только зашьёт ранку на затылке. И опять не посмотрит лишний раз.       Это ничего не значит.       Не обнимают ТАК чужих людей…