Не дай ему уйти

      В комнате было темно, гости ушли, а Эдис и Мьяда лежали по своим кроватям и вполголоса разговаривали. Ливия разделась, узнала, что её соседки тоже раздобыли амулеты для гадания на сон, закуталась в одеяло, отвернулась к стенке и сжала амулет Дивада, висевший у неё на шее, рукой.       «Суженый мой, жених мой желанный, покажись мне во сне…»       Выжженная пустошь Обливиона с красными от жара скалами и уродливыми башнями возникла исподволь, но быстро исчезла, сменившись холмами, поросшими высокой, пожелтевшей от засухи травой. Рядом пасутся два коня, а на большом валуне сидит Дивад и завязывает ремешки наручей. Посмеиваясь, говорит ей, что вечером они закончат спор, садится на коня и с места поднимает его в галоп. Ливия понимает, что больше его не увидит, пытается кричать ему вслед, оглядывается, чтобы вскочить на коня и догнать, но коня нет, и холмистых степей Золотого Берега тоже нет, вокруг пыльное нутро какой-то шахты, и на неё наседают гоблины. Удар, блок, удар, удар, блок… И в свалке она не успевает среагировать на шаманку, которая бьёт в неё молнией. Стены шахты, гоблины, дымный свет факелов становятся призрачными, расплываются, Дивад, ворвавшийся в проход, сносит шаманке голову, а мир вокруг заполняется трупами – свежими, полуразложившимися, скелетами… Их становится всё больше, сначала по колено, потом по пояс, по горло, и наконец они накрывают её с головой. Она пытается выбраться, но понимает, что мертвецов нет, а она сидит на коне и едет в Чейдинал. А где-то далеко – она не видит, но знает – возвращается в Хаммерфелл Дивад. А потом кипящее в чане мыло, мать что-то выговаривает ей, она в синем бархатном платье стоит перед алтарём, и отец Элиот спрашивает, добровольно ли она принимает брачный венец. Она пытается рассмотреть, за кого выходит замуж. Нет, это не Дивад, но лица толком не видно. Видимо, она слишком долго медлит с ответом, отец Элиот повторяет вопрос, а жених грубо толкает её локтем в бок. Толкает слишком сильно, и она, не удержавшись на непривычно высоких каблуках, падает. И мир снова становится другим, немного призрачным, и она видит себя со стороны, лежащей на полу храма. Угол скамейки пришёлся ровно на висок… Земля снова вся покрывается многовековыми трупами и костями, расстояния теряют значение, и она видит, как Дивад гонит коня, гонит на пределе скорости, только… только поздно…       Но ведь можно не идти замуж, можно в монастырь, учить детишек ближайших деревень грамоте и счёту, ткать гобелены с изображениями богов… Только промозглая зима приносит вспышку простуд, и у некоторых простуда перетекает в воспаление лёгких, быстро сводящее больных в могилу. И её тоже. Черноглазый всадник на тонконогом хаммерфельском скакуне появляется под стенами монастыря слишком поздно…       Затем горы Джерола сменяется Солитьюдом, она танцует на чьей-то богатой свадьбе, развлекая гостей, а потом вечером в темноте возвращается домой. А в переулке её поджидают трое. Она отбивается, кричит, кусается, и кто-то из насильников вспарывает ей живот ножом и оставляет истекать кровью. Её труп обнаружат утром, а письмо из далёкого Хаммерфелла, этим же утром доставленное в Солитьюд, пойдёт назад с короткой официальной пометкой, что адресата нет в живых…       Темень солитьюдской ночи медленно озаряется кровавыми сполохами Обливиона. В руках – привычный орочий клинок и орочий же щит, рядом – Дивад, тоже со щитом и мечом, на них привычно наседают скампы, кланфиры и огненные атронахи, они привычно отбиваются. Вот и знакомая башня, они поднимаются до середины, и конец огненного столпа, на котором покоится сигильский камень, уже близок. Твари Обливиона их преследуют, Дивад подгоняет: «Не отставай», приоткрывает шипастую дверь, заглядывает за неё, проверяя, что всё чисто, и скрывается в переходе. Она собирается шагнуть за ним, но понимает, что даэдра слишком близко, чтобы от них можно было успеть убежать, и их слишком много, чтобы суметь отбиться. И она понимает, что если сейчас последует за Дивадом, то их быстро нагонят и растерзают. Если же она примет удар этих тварей на себя, то даст шанс Диваду добраться до сигильского камня раньше, чем твари, расправившись с ней, настигнут и его.       Пойти за ним и погибнуть с ним – или отпустить его и принять смерть?       Раздумья занимают лишь одно короткое мгновение.       Она с ноги захлопывает дверь, за которой скрылся Дивад, одновременно снося голову ближайшему дреморе. Рычать, драться яростно, отчаянно, изо всех сил оттягивая момент, когда её пронзит даэдрический клинок – потому что каждое мгновение, пока она ещё жива, увеличивает шансы Дивада добраться до сигильского камня и выжить.       В спину знакомо вонзается даэдрический клинок, а мгновение спустя Дивад в отчаянном рывке сдёргивает камень с огненного столпа, и их выбрасывает обратно в Нирн. Вокруг простирается цветущая пустыня, а она стоит на вершине башни и смотрит вдаль. Низко над головой нависает бесконечное звёздное небо, ветер развевает длинные распущенные волосы и несёт запахи цветов.       Если он уйдёт, беды с ним не случится. Он пройдёт свой жизненный путь до конца. Если он уйдёт, беда случится с ней.       Если он уйдёт, это навсегда…       Не это ли счастье – знать, что её век будет недолог? Не придётся годы терпеть нелюбимого мужа и нелюбимую работу, вспоминать об упущенном счастье, ждать редкие письма и гадать, где он, как он… Удар в висок, нож в живот или болезнь – и останутся только эта цветущая пустыня и этот ветер…       Её разбудило то, что Эдис спросонок принялась поправлять сползшее на пол одеяло. Ливия долго лежала, глядя в потолок, наблюдая, как комнату постепенно заливает серость раннего утра. Состояние, несмотря на кошмарный сон, было спокойное и фаталистичное. Если он уйдёт, это… смерть. Её смерть. Знать бы, сон пророческий, или это её подспудное желание – умереть, если их с Дивадом дороги разойдутся? И как понимать то, что ей снилось? Они разойдутся, и она умрёт? Или содержание сна не важно, а важно только то, кто снился?       Зашевелилась Мьяда, немного повертелась на кровати, а затем шёпотом позвала:       – Эдис, Ливия, вы спите?       – Нет, – негромко отозвалась Эдис. Ливия ничего не ответила, но легла на бок, повернувшись лицом к соседкам, и подпёрла голову рукой.       – Мне Хвита приснился, – с обидой в голосе поделилась Мьяда. – Мы вчера с ним амулетами поменялись, и он мне и приснился. Девочки, может, это не считается? Может, он мой амулет снял, поэтому и приснился?       Ливия и Эдис вопросительно посмотрели друг на друга.       – Не имеет значения, – подумав, отозвалась Ливия, – кто владелец амулета. И если он снял твой амулет, это тоже на твой сон не влияет. Ты отдаёшь свой амулет, собственно, только для того, чтобы он без защиты аэдра не остался.       – Но зачем мне Хвита? – расстроилась Мьяда. – Нет, он неплохой, конечно, но ведь он весь такой… простой. Я хотела, чтобы мне Ликмунд мой приснился, он… Девочки, вы бы слышали, как он говорить красиво умеет, как ухаживает, и в постели он… ах, – она мечтательно воздела глаза к потолку. – Кто Хвита рядом с ним! Нет, вы не подумайте, я с ним… ну, в постели не была, но по нему и так видно, что ему будет далеко до Ликмунда!       Ливия и Эдис снова переглянулись. Ливия сразу вспомнила вчерашнюю пьесу и судьбу пастушки, которую играла Мьяда. Эдис, судя по её расширившимся глазам – тоже.       – Я считаю, – заметила Ливия, – что уметь красиво говорить и быть хорошим любовником – это не самое главное у мужчины.       – Ну, это да, – неохотно согласилась Мьяда. – Но Хвита… ну что Хвита! Вы можете представить, чтобы он дарил девушке цветы, водил в хорошие таверны, умел рассказывать так, что заслушаешься?       – А ты не находишь, – осторожно, чтобы не задеть чувства подруги, поинтересовалась Эдис, – что ты сейчас похожа на пастушку, которую ты играла в пьесе?       – Ну я же не такая дура, как она! – оскорбилась Мьяда. – У меня зелье нужное всегда есть!.. Нет, сон был неправильный, я не хочу Хвиту!       – Ну и ладно, – примирительно сказала Ливия, вспоминая Петрею, тоже огорчавшуюся вчера, что увидела не того. – Тебя же никто не гонит за него замуж…       Она бы тоже расстроилась, если бы увидела во сне или зеркале не Дивада, а кого-нибудь другого. Даже легче стало на душе. Нет, лучше Дивад в таком тяжёлом и непонятном сне, чем кто-нибудь другой в самых радужных видениях.       – А мне Авл приснился, – задумчиво поделилась Эдис. – Это знакомый мой… Кстати, Ливия, ты, наверно, его знаешь. Когда вы Дивада из лазарета забирали, тот целитель, который его отдавал – судя по вашему описанию, это Авл и был. Он там один… такой, его ни с кем не спутаешь.       – Мне он понравился, – невольно улыбнулась Ливия, вспоминая «живодёра».       – Мне тоже, – не стала скрывать Эдис. – Даже очень. И смею думать, я ему тоже…       – Но он имперец! – воскликнула Мьяда. – И наверняка ниже тебя ростом!       – На два пальца, – подтвердила она. – Но это мелочь. Он… Он хороший человек, а целитель – про таких говорят, что он целитель от бога. Я ассистировала ему пару раз, он поднимал на ноги даже, казалось бы, безнадёжных…       – Так что с ним не так? – осторожно спросила Ливия.       – Наверно, он женат, – предположила Мьяда.       – Он не женат, – покачала головой Эдис. – Но у него характер… Он не может быть серьёзным. У него на столе человек, который свалился со скал. Там костей, наверно, целых не было, а внутренности – одно сплошное месиво. Как он жил ещё – не знаю. И Авл лечит его и одновременно комментирует, что кишечник порван в трёх местах, а может, ну его – удалить, а прямую кишку пришить к желудку и вывести через бок? Сам себе возражает, что в отхожее место будет неудобно ходить, значит, придётся оставить, как есть. В черепе дырка, может, её не сращивать: солнышко туда посветит, дождик польёт – глядишь, мозги подрастут, хоть немного… А хотя это рядовой, зачем ему мозги?.. И так до бесконечности. Мне под конец хотелось его убить или хотя бы отрезать язык. Я с ним не уживусь!       Да-а… Ливия мысленно посочувствовала приятельнице. Серьёзная Эдис с «живодёром» действительно вряд ли уживётся.       И по сравнению с проблемами Мьяды и Эдис… Да и Петреи, и Луаффин, и Розали, если вспомнить вчерашние гадания – так у неё вообще благодать. В зеркале увидела именно того, кого хотела, и приснился именно тот, кого она хотела увидеть. И ужиться она с ним сможет. А если не сложится – мучиться недолго…       – А амулет ты у Авла одалживала? – полюбопытствовала Мьяда, ещё не потерявшая надежды, что Хвита ей приснился по ошибке.       – Нет, – разочаровала её Эдис. – Амулетами я поменялась с Арнульвом.       В коридоре прозвучала буцина на завтрак. Из соседней комнаты послышались заспанные голоса одноклассниц, по коридору кто-то пробежал. Девушки неохотно вылезли из-под тёплых одеял и принялись одеваться.       А за завтраком Дивад не появился. Ливия хотела спросить Урага или Тальсгара, где их сосед, но пока она доела недосоленную перловку (заподозрив, что на гадания вчера ушло слишком много соли и для завтрака не хватило), пока обсудила с приятельницами из среднего и младшего классов, кто кому приснился, парней и след простыл, так что пришлось заглянуть в общежитие. В коридоре мужского крыла было пусто, и попросить позвать Дивада было некого. Ливия некоторое время стояла напротив их комнаты, пытаясь справиться с волнением, а когда почти набралась смелости постучать, оттуда вышел Ураг со стопкой книг.       – Ты не мог бы позвать Дивада? – попросила она, отчаянно надеясь, что не краснеет.       Ураг хмуро глянул на неё и поправил верхнюю книгу.       – Зайди сама, – буркнул он. – Спит он.       – Так если спит, – оробела Ливия, – может, я потом подойду…       – Заходи, – проворчал Ураг, отворачиваясь. – Стеснительная выискалась. Ещё немного с этой редгардской мордой поводишься – вообще в мужское крыло заходить перестанешь?       Ливия сглотнула, выдохнула и тихо скользнула внутрь.       В комнате было чисто и аккуратно, Тальсгара тоже не было, так что Ливия несколько расслабилась. Кровать Дивада стояла ближе всех к выходу, сам он спал, лёжа на боку и сунув голову под одеяло, так что наружу торчала лишь коротко стриженная макушка.       Ливия, замирая, остановилась рядом, поколебалась, затем осторожно, чтобы не разбудить, стянула с его лица одеяло и положила ладонь на его лоб. Дивад от её прикосновения чуть дёрнулся и открыл глаза.       – У тебя жар, – сообщила она, чувствуя, как щемит сердце при виде его заспанного и помятого лица, сонных чёрных глаз. И так хотелось обнять его, такого сонного, такого родного, прижать к себе… Сколько раз во сне он уходил, уходил навсегда, а сейчас стоять рядом с ним и понимать, что это был всего лишь сон, и что он здесь, живой…       Он неохотно сел – было заметно, что он мелко дрожит – и скрестил ноги. Ливия набросила ему на плечи одеяло и укутала его.       – Ты всё-таки простыл? – спросила она. – Или что-то другое?       – Простыл, – его голос был хрипловатым. Дивад смотрел на неё устало и как-то обречённо.       – Что-нибудь от простуды у тебя есть?       Жар у него был ещё не настолько сильный, чтобы звать Эдис. Можно попробовать обойтись пока собственными силами.       – Нет.       Она взяла с тумбочки его кружку:       – Подожди, сейчас вернусь.       У себя в комнате она вытащила с полки бутыль с противопростудной настойкой, налила в кружку на три пальца настойки, спустилась на кухню, разбавила её горячей водой и вернулась к Диваду.       Он сидел, привалившись спиной к изголовью кровати, закрыв глаза. Было слышно, что он дышит слишком часто. Когда она вошла, он открыл глаза, снова посмотрел на неё всё тем же усталым взглядом, молча принял из её рук кружку и обхватил её ладонями, пытаясь согреться. Его руки мелко подрагивали.       – Пей, – напомнила ему Ливия, садясь на краешек его кровати. – После неё теплее становится.       Когда он выпил и поставил пустую кружку на тумбочку, Ливия сняла со своей шеи его амулет и вернула ему:       – Тебя не было за завтраком, – объяснила она. – Я, собственно, пришла его отдать.       Дивад взял стилизованную фигурку всадника на потёртом шнурке, посмотрел на него, затем поднял глаза на Ливию:       – Что ты делала с ним? – хрипловато спросил он.       – Ничего.       – Мне всю ночь сегодня кошмары снились.       – Что тебя убивают? – невесело усмехнулась она, вспоминая собственный сон.       – Лучше бы убивали меня, – он передёрнул плечами то ли от холода, то ли от воспоминаний. – Нет. Убивали, – он опустил взгляд и посмотрел на складки на одеяле, – другого человека. А я не успевал… предотвратить это. И так пять раз.       Ливия замерла. Во сне она умирала тоже пять раз…       – Это был всего лишь сон, – тихо сказала она.       Он глянул на неё своим чёрным прожигающим взглядом:       – Сегодня ночью было двойное полнолуние. Время, когда истончается завеса миров, и можно заглянуть в будущее. И во сне… Что было первое и последнее – не знаю, мне показалось, что прошлое. А три остальных… эпизода – явно варианты будущего. И все три… закончились плохо.       Ливия опустила голову. Они, похоже, снова видели один и тот же сон. Потому что в её сне тоже первая стычка с гоблинами и последняя схватка с тварями Обливиона явно были чем-то другим, чем будущим. А её смерть во время свадьбы, и в монастыре, и на улице Солитьюда – это точно будущее.       Как так получилось? Или у Дивада связь с амулетом настолько сильна, что он через него оказался способен увидеть её сон? Или кто-то из них несёт в себе скрытый дар Вермины? Или амулеты здесь ни при чём, а их сон – это результат двойного полнолуния?       – Будущее – это не прошлое и не настоящее, – она осторожно поправила одеяло, чуть сползшее с его плеча. – Прошлое и настоящее нельзя изменить, а будущее – можно. Пророческие сны показывают лишь наиболее вероятный путь, по которому оно пойдёт. Или что будет, если ты что-то сделаешь. Например, ты собираешься пойти на охоту, и тебе снится, что тебя там убил тролль. Ты ведь можешь это изменить. Ты можешь не пойти на охоту, или пойти в другое место, или взять оружие на тролля и убить его.       Она помолчала. Дивад не спускал с неё глаз.       – Три варианта будущего закончились плохо, – она посмотрела на него. – Но может быть, есть четвёртый вариант этого будущего? Пятый? Шестой? Или эти три можно изменить так, чтобы они развивались по более хорошему пути?       Дивад потихоньку переставал дрожать – похоже, начала действовать настойка.       – Может быть, – согласился он с заметным облегчением.       Они помолчали.       – Ложись, поспи, – тихо предложила Ливия. – Выздоровеешь быстрее.       Он посмотрел на неё, на свой амулет, который всё ещё держал в руках, спохватился, снял с шеи амулет Акатоша, отдал ей и лёг. Ливия встряхнула его одеяло, расправляя складки, накрыла его, подоткнув края и набросив сверху более тонкое шерстяное одеяло – то самое, которое он вчера откуда-то принёс. А потом, не удержавшись, погладила его по коротким мягким волосам. Дивад закрыл глаза и едва заметно улыбнулся.       А когда она шла по коридору мужского крыла мимо одной из комнат, дверь которой была открыта, то услышала кусок разговора.       – … Так двойное полнолуние же, – говорил Варний, – сон пророческий.       – Да знаю я, что двойное, – огрызался Хвита. – Вот это меня и напрягает. На кой мне Мьяда? Я бы на Эдис женился. Ну, и Ливия и Петрея ещё куда ни шло, хоть они и имперки. А Мьяда? Да у неё только розовые сопли в голове порхают!..       Ливия хихикнула, сдержав нервный смех.       Нет, похоже, они с Дивадом сегодня ночью не были оригинальны.