Не дай ему уйти

      В самом начале месяца Руки Дождя ночью весь Солитьюд проснулся от громкого треска – это начало вскрываться ото льда сначала побережье моря Призраков, подогреваемое тёплым течением, а чуть позже – и устье Карта. Ещё через два дня солнце пригрело землю, осели и набухли водой сугробы, с крыш закапали сосульки, а через перевал пробились первые смельчаки.       Весна. Месяц – и всё, экзамены, и прощай Коллегия Бардов, ставшая ей домом. И что её ждёт в будущем…       А через седмицу в Коллегию Бардов явился гонец из Мрачного замка и сообщил, что на её имя пришло официальное письмо из Элинира. Ливия как на иголках отсидела занятия и, как только они закончились, помчалась в замок, даже не оставшись на обед. В замке писарь, придирчиво рассмотрев её медальон, долго искал в огромной стопке писем её, нашёл почти в самом низу и вручил ей прямоугольный конверт. Ливия пересохшими от волнения губами поблагодарила его, вышла из приёмной и прямо в коридоре дрожащими руками вскрыла, вытащила небольшой, сложенный вдвое лист и торопливо развернула его.       Сообщаем Вам, что запрашиваемый Вами Анкус Ливий Дареллий, родившийся в году 4Э 123, 6 числа месяца Второго Зерна, проживавший в городе Чейдинале, проходивший гражданскую службу на должности капитана стражи, призванный в Десятый легион в году 4Э 171, месяце Огня Очага, служивший десятником в четвёртой центурии третьей когорты, был выведен из состава Десятого легиона по состоянию здоровья в году 4Э 173, в месяце Заката Солнца. Принят на службу в Седьмой (Хаммерфельский) легион, на теперешний день занимает должность центуриона первой центурии второй когорты.       Ливия перечитала письмо второй раз, третий, четвёртый, всё боясь, что она что-то не так поняла. «На теперешний день занимает должность центуриона первой центурии второй когорты»… И Кемату – она это помнила точно – писал, что Ливий Дареллий является центурионом первой центурии второй когорты.       Значит, Ливий Дареллий, который участвовал в битве на Нахре, – это её отец.       Значит, он жив.       Жив…       Она без сил привалилась к стене и сползла по ней на пол.       Почему тогда пришла похоронка? И самое главное – почему он не писал?..       А ещё через три дня её добил Дивад.       Перевалы открылись, в Солитьюд хлынула почта, причём некоторые письма ждали адресатов ещё с начала зимы, и Арнульв, после обеда сбегавший на почту, приволок их целую стопку. Ливия получила письмо от Каро, датированное ещё месяцем Начала Морозов. А потом к ней подошёл Дивад и отдал конверт, подписанный Анкусом Ливием Дареллием и адресованный Кемату аль-Каххару.       – Мой центурион мне переслал, – объяснил он.       Ливия с замирающим сердцем вынула из вскрытого конверта лист тонкой серой бумаги, исписанный мелким и таким знакомым почерком её отца.       Приветствую тебя, центурион Кемату.       Письмо твоего ученика меня удивило, и это мягко сказано. Я внезапно узнаю, что на меня была пустая похоронка и что я не писал домой два года. И впервые слышу, что моя средняя дочь учится в Коллегии Бардов в Солитьюде, а сын сбежал из дома. Кемату, скамп тебя дери, что происходит? Жена писала мне, что Ливия поступила учиться в консерваторию в Имперском городе, и вся семья перебралась жить туда. Я получаю письма от жены примерно раз в три месяца и отвечаю на них. И она получает мои письма. Писал я и в Чейдинал своим ребятам, но там глухо, за два года не получил от них ни строчки. И вдруг я узнаю, что считаюсь мёртвым. Что моя семья никуда из Чейдинала не уезжала. Что Ливия третий год учится в Солитьюде. Что она не знает, что я служу в Седьмом легионе. Да, центурион, умеет твой ученик удивить. Я в собственном рассудке засомневался. Кому я тогда писал и кто мне отвечал?..       Ливия несколько раз перечитала письмо, чувствуя всё нарастающее недоумение и испытывая желание вскричать словами отца: «Что, скамп дери, происходит?!» Кто ему сказал, что они переехали в Имперский город, хотя об этом никогда и разговоров не велось? Почему ему написали, что Ливия учится в Имперской Консерватории? Почему не доходили в Чейдинал письма, которые он писал своим сослуживцам?       С кем на самом деле переписывался её отец?       Что за бред…       Если её отца и их кто-то водил за нос, то кто? Кому это надо? Кому понадобилось, чтобы они думали, что отец мёртв? И кому понадобилось сообщать отцу неверную информацию об их семье? Ладно, можно понять, почему отцу сказали, что она, Ливия, учится в Имперской Консерватории, а не в Солитьюде – чтобы он не написал ей и не выяснил истинное положение дел. Но всё остальное?       Кому выгодно, чтобы они считали отца мёртвым?       Матери, чтобы выйти второй раз замуж? Но без подтверждающих документов или половинки медальона она не сможет это сделать, да она, вроде как, и не стремилась второй раз замуж. Матери, чтобы получать на отца пенсию? Но похоронка права на это не даёт, для этого нужны документы графу. Сергию, чтобы вступить во владение домом? Но Сергия самого сначала найти нужно, да и опять же, голая похоронка не даёт права принимать наследство. Антонии… ну, к примеру, чтобы тоже вступить в наследство домом? Но для этого нужно официальное подтверждение смерти и отца, и Сергия, как наследника мужского пола, имеющего преимущественное право наследования…       Всё упирается в пустую похоронку, а она не даёт никаких выгод никому.       Или кто-то хотел, чтобы они считали, что отец сам прислал на себя похоронку и ушёл из семьи?       Его любовница? Но если она и существует, то в Хаммерфелле, а из Хаммерфелла фальсифицировать письма, как будто бы они из Имперского города – возможно ли? Отец столько лет прослужил сначала рядовым стражником, потом десятником, а потом и командиром стражи, и не мог бы не заметить, что печати на конвертах поддельные. Или что почерк принадлежит не его жене.       Кому ещё это может быть выгодно?       И почему не приходили его письма в Чейдинал? Если их кто-то перехватывал, то кто? Кому это надо и кто имел такую возможность?       Слишком много вопросов…       В учебном корпусе было пусто, но из-за многих дверей слышалась музыка – ученики отрабатывали экзаменационные произведения, и из их аудитории тоже доносилась мелодия – ребаб пел низко и тягуче. Ливия остановилась в коридоре и прислушалась. Отрывок, пауза, снова этот же отрывок, и снова он, только на этот раз одна нота другая, и снова – уже с правильной нотой. Потом пауза, слышно было, как на пол упал карандаш. Затем снова тот же отрывок, только уже в связке с предыдущим кусочком. Потом проигрыш, видимо, от начала до того последнего отрывка…       Ливия прислонилась спиной к стене. Мелодия была странной и противоречивой. Вроде бы она пела о весне в пустыне, о цветущем ковре трав и о колодцах, полных воды, но в то же время в ней сквозила тревога – мучительная, не позволяющая любоваться красотой природы. Вокруг цвело разнотравье, а сердце снедали нерешительность и безнадёжность…       Ливия не заметила, с какого момента разучиваемое произведение перестало играться так, как было написано в нотах. Сначала одна нота другая, потом две, три – и вот под смычком падают не ласковые капли весеннего дождя, а холодный хлёсткий ливень прибивает к земле траву, ветер раскачивает деревья, а под копыта коня милларий за милларием ложится дорога. Разум ещё надеется, только сердце знает – поздно. Безнадёжно поздно, непоправимое уже случилось, и уже ничего не исправить, не вернуть…       Остаётся только жить с этим и знать, что мог предотвратить беду, но не решился сделать вовремя нужный шаг – и время начало обратный отсчёт.       Будущее можно было изменить, но теперь то, что раньше было будущим, стало прошлым. И менять его поздно…       Поздно…       … Тишина в аудитории стояла долго, Ливия по-прежнему прижималась спиной к стене, чутко прислушиваясь к этой тишине. И нескоро обострившимся слухом она услышала сначала глубокий вздох, потом шуршание, и потом – снова тот отрывок, отрабатываемый ранее, в котором проскакивает короткая заминка, словно он не успевает переставить пальцы на грифе. Ливия перевела дыхание, провела рукой по лицу, словно бы это помогло сбросить тяжёлое наваждение, вызванное музыкой, дождалась паузы в игре и осторожно зашла.       Дивад сидел на первой парте, разувшись и скрестив ноги, перед ним лежали листы с нотами, упавший карандаш валялся, как оказалось, не на полу, а на скамейке.       – Извини, что мешаю, – тихо произнесла она. – Можно тебя спросить?       Он посмотрел на неё как-то устало, едва заметно вздохнул и отложил ребаб. Ливия протянула ему конверт:       – Скажи, это номер папиной полевой почты?       – Да.       – Если я напишу на него письмо, когда оно дойдёт?       – Как повезёт, – он пожал одним плечом. – Войска постоянно перебрасывают с места на место. Зимой имперская когорта стояла около Сентинеля, потому что там активизировались талморцы, сейчас на западном побережье затишье, и сейчас решают, то ли её поставить около Скавена, а Седьмой легион пойдёт на восток, то ли около Скавена оставить другие части Седьмого легиона, а имперские центурии с основными частями Седьмого легиона пойдут на восток. Штаб Седьмого легиона находится в Элинире, письмо в любом случае пойдёт через штаб, а там есть сведения, куда перевели ту или иную когорту. Но бывает, что поехал гонец по новому местоположению, где должна стоять когорта, а её там нет. Поехал на старое место – её нет. И пока выяснится, что, например, когорта заняла другую позицию, потому что назначенная ей по тем или иным причинам не годилось, может пройти и месяц, и два.       – Можно я напишу ему письмо через твоего центуриона?       – Зачем такие сложности? – не понял он.       Вместо ответа Ливия положила перед ним письмо отца.       – Я не понимаю, что происходит, – объяснила она, когда он вернул ей лист. – Я не знаю, где пропадают письма. Может, в Чейдинале, может, у них в центурии, может, где-то по дороге. Такое впечатление, что кто-то контролирует его переписку и следит, чтобы он не получал лишних писем. И чтобы мы не получали от него писем… Дивад, я понимаю, это бред, но как иначе объяснить, что нам за два с половиной года не пришло ни одно его письмо? Что к нему не дошло ни одно письмо его сослуживцев? Что не отвечал на запросы Десятый легион? И что к нему приходят фальшивые письма от жены или якобы от жены?       Дивад некоторое время смотрел на неё, потом взял у неё письмо и ещё раз его перечитал. Потом вернул его ей и задумался. Ливия присела рядом с ним на парту.       – Куда ты поедешь, – с заметным напряжением спросил он, – когда закончишь учиться?       – Не знаю, – честно ответила она. – Если получится, останусь здесь, в Солитьюде. Если нет… Если нет – вернусь в Чейдинал.       А там мать, алхимия… И Дивад – далеко и уже безнадёжно… И просветом будет уже не то, как он во сне накрывает своей рукой её руку, а то, что жизнь без него будет недолгой…       – А кроме Солитьюда и Чейдинала, – его взгляд потемнел, – у тебя есть ещё варианты?       – Нет, – она покачала головой. – Если бы не война, я бы могла уехать в Анвил, у папы там есть родственники. Но сейчас там талморцы, и я не знаю, жив ли кто из них, потому что последнее письмо моя двоюродная сестра написала мне больше года назад, и больше ни она, ни кто другой на письма не отвечали. Может, просто талморцы не пропускают почту, а может… а может, всё плохо.       Они помолчали. По подоконнику на улице барабанила капель.       – Остался месяц, – голос Дивада прозвучал глухо. – За это время письмо, возможно, успеет дойти, но точно ты не успеешь получить ответ.       – Я могу попросить мастера Виармо переслать его мне. Или даже не мне, а какой-нибудь из моих подруг, чтобы точно дошло. Или, если я останусь в Солитьюде, я сама его получу.       Он нервно дёрнул плечами, но промолчал, о чём-то задумавшись и глядя в парту. Ливия сидела рядом, смотрела на его точёный профиль, короткие, чуть вьющиеся иссиня-чёрные волосы, маленький шрам над левой бровью, и чувствовала, как у неё щемит сердце, а на глаза наворачиваются слёзы. Месяц – и что? И всё? Разъедутся они по разным углам Тамриэля, и прощай счастье, останутся о нём только воспоминания, ноты, написанные его рукой, да может быть, редкие письма?       Месяц…       Он поднял голову, явно собираясь что-то сказать, но увидел у неё в глазах слёзы и растерялся.       – Ты чего? Подожди, ну… Да, можно написать через моего центуриона. Можно даже особым гонцом, который отдаст письмо лично ему в руки… Ну вот… – расстроился он.       Она опустила голову, чувствуя, как слёзы предательски капают на парту, и не в силах ничего ответить, потому что понимала, что стоит ей попытаться сказать хоть слово – и она разревётся окончательно. И не объяснишь ему, что отец сейчас ни при чём, что причина её слёз сейчас сидит напротив неё и прожигает своими чёрными глазами, и что остался месяц, и она больше не увидит этих чёрных глаз…       Дивад вздохнул, провёл ладонью по её волосам, а затем притянул к себе и обнял. Ливия уткнулась лицом в его рубаху и с силой зажмурилась, чтобы не зареветь.       – Мой центурион спрашивает, – сказал он, опустив лицо в её волосы, – когда у меня экзамены. Я сегодня напишу ему, чтобы письмо завтра ушло. Давай, ты напиши отцу, я вложу твоё письмо в своё, оно пойдёт с военным гонцом, это будет быстрее, чем с обычным. Может быть, ты успеешь получить ответ.       Ливия не выдержала и разревелась.       Месяц…